Лет десять назад с подобными им я замечательно много пил спиртных напитков, и — ничего, казалось мне тогда, отличные ребята.

Жизнь, как качели, то дух захватывает, то тошнит.

Человек тёмен и страшен. Но мир человеческий тёпел и светел.

Сны мне снились одни и те же. Сны состояли из запахов.
Влажно и радужно, словно нарисованный в воздухе акварелью, появлялся запах лета, призрачных ночных берез, дождей, коротких, как минутная работа сапожника, нежности. Затем густо и лениво наплывал запах осени, словно нарисованный маслом, запах просмоленных мачт сосен и осин, печали. Белый, стылый, неживой, нарисованный будто бы мелом, сменял запах осени вкус зимы. Сны — сбывались.

Для бабушки любое человеческое несчастье было равносильно совершенному хорошему делу. Мужик запил — значит, у него жизнь внутри болит, а раз болит — он добрый человек. Баба гуляет — значит, и ее жизнь болит в груди, и гуляет она от щедрости своего горя. У бабушки это очень просто в голове укладывалось.

Если кому-то вздумается что-то сказать (написать) — исключительно по факту — о сталинских временах — ну, например, про арктические исследования, научные прорывы, мужество и героизм, Чкалова, Станиславского и хор Александрова, сталинские премии Анатолию Рыбакову и Трифонову, всеобщее образование, полярников и стахановцев — нам тут же скажут:
— А в это время крестьяне умирали с голоду, Берия воровал для утех москвичек с улицы, а на Лубянке били Рокоссовского.
Что чаще всего правда. В это время, чу…
… показать весь текст …