Как жаль, что молодость уже ушла!
Как жаль, что ничего не повторится!
Но есть, что вспомнить, ведь она была,
И до сих пор всё в памяти хранится.
Мы помним всё, и самый первый класс,
И первый поцелуй, как важный самый,
Всё помнится, как будто бы сейчас,
И первый бал, как самый долгожданный!
Как много утекло воды с тех пор!
Давно мы стали и умней, и старше,
Но помним мы и старый школьный двор,
И лучшие мгновенья жизни нашей!
Да я от тебя слишком долго лечилась. Книгами.
Ждала, что заметишь, обнимешь и позовёшь.
Выгорело всё уже, понимаешь? Выболело.
Было, горело, погасло — и не найдёшь.
Слишком ты долго молчал и во мне сомневался,
а я слишком долго жила этой глупой мечтой.
Ты же меня упустил, как песок меж пальцев.
Нет, не зови теперь и над душой не стой.
Может быть, так и правильно? И привычнее?
Может быть, так и надо нам, поделом?
Не сложилось… Ну что же, дела обычные.
Ты же был воздухом мне, а сгорел — огнем.
Ты был моей мечтой, и моей отдушиной,
и надеждой тихой на много лет.
Упасть на грудь, уткнуться носом в клевер, в султаны трав, расцвеченных зарёй.
Наступит день, когда взлохматит север последние папахи над корой.
Кора земная пахнет сном и храмом. Жужжит пчела. Скромна её печаль.
Пчелиный бог не сотворил Адама, и потому есть заповедь — «не жаль!».
Не жаль, пчела! Покуда цело жало — оно того не стоит.
Проживи
свой век в любви — на этом покрывале никто не умирает от любви.
Пусть страшен тот, кто не боится страха, из страха убивающий — страшней.
Страшись таких, их туловище — плаха и на твоей земле, и на моей.
Уже не жаль ни мёда, ни отчизны. Жужжи, пчела! Всё прочее мертво.
Нет ничего, что стоило бы жизни, когда она не стоит ничего.
Цирюльник скоро сострижёт гирлянды, затрёт наш мир с его листвой до дыр.