Станислав Радкевич «Август 91-го: до и после»

Роль бравой добродетели отъехала заокеанским ковбоям. Мы давно растеряли все ценности и смыслы бытия: вместе нас удерживает лишь гнёт… гроба. И вот мы всё тащимся под спирально вскрученным облаком к свежевырытой яме на погосте, а она всё отодвигается от нас в стылую синь весны.

Что меня заставляет идти? Да какая на хрен разница? Нету у меня доводов — ни сильных, ни слабых. Один есть довод: вот детей у меня нету, слава Богу. Пусть уж лучше я там лягу, чем от кого-то сироты останутся. …И нету на свете никакого … героизма. Никаких не будет нам бюстов на родинах героев. А будет тебе пуля. А мне штык…

Сколько-то свободы тебе перепадает и в империи — украсть, соврать, съехидничать. Эжопов язык. Кухонные революции — свергай кого хочешь.

Опять выползет на площадь кучка героев? И мокрого места от них не останется? Потому как не поддержит народ? А народ — это кто?

Происходящее лежало вне пределов судьбы, по которой она, как охотничья собака, шла верхним чутьем, ни о чем особенно не задумываясь.

вот есть начальница столовой. Эта — царица. Второй человек после директора. Максимум, третий.

На плацу остался только фантомасно-зеленый Ленин с вурдалачьими оранжевыми глазками.

Так речной человек вновь не получил ответа на главный вопрос своей жизни. Он, строго говоря, вообще ничего в ней не понял. И впоследствии умер.