Первый мужик, на которого не потянула.
Первый мужик, на которого не посягнула.
Первый, перед кем, задрожав, подкосились колени
Первый мужик о котором сказала: «Последний».

Там лес и дом, и курочки рябые,
там золото вечернего крыльца,
там голуби жемчужно-голубые
прогули-гули-гуливаются,
там остается непочатой книга,
там на границе памяти и сна
у дедушки и бабушки черника
растет в ногах. А в головах — сосна.

Сели визави.
Сразу раскумекал,
что во мне любви
больше, чем молекул.
Виделись? — В раю.
Глазки-то раскрой-ка,
видишь — состою
из любви, и только.

Мужчина женщине родина.
Мужчине женщина путь.
Как много тобою пройдено!
Родной, отдохни чуть-чуть:
вот грудь — преклони голову,
вот сердце — лагерь разбей,
и будем делить поровну
сухой остаток скорбей.

Ждать награды, считать удары,
сжимать в кармане в часы тревог
ключ от рая — такой старый,
что страшно: вдруг поменяли замок?

Золотко мое, закат,
свете тихий,
кто приносит аистят
аистихе,
кто уносит аистих
в занебесье,
кто диктует музе стих,
песне — песню?

Смысл жизни младше жизни
лет на тридцать — тридцать
пять.
Полагается полжизни
ничего не понимать.
А потом понять так много
за каких-нибудь полдня,
что понадобится Богу
вечность — выслушать меня.

Вспыхнет слезинка радугою
и заискрит, летя.
Горе в стишок укладываю,
как в колыбель дитя.
Песенка льется вкрадчивая,
солнце окно слепит.
Дактилем горе укачиваю.
Всхлипывает. Не спит.

Не овец, с холмов гонимых,
не фарфоровых слонов, —
пересчитывай любимых,
постояльцев прежних снов,
прежде сна лишавших, бывших
всех, качавших на руках…
Пересчитывай любивших.
И к утру уснешь в слезах.

Ясные лики. Унылые лица.
Первых мало, последних много.
Пап, ты что, не умеешь молиться?
Нужно просто просить у Бога
всё, что хочешь. Но зная меру —
не щенка, не ключи от машины,
а что-нибудь лёгкое. Ну, к примеру,
чтобы все были живы.