Любовь — это самый лучший источник топлива.
Любовь даёт тебе силы жить.
Когда ты не заходишься на панике и повернутости на себе, а когда ты способен удерживать фокус на цели, на результате и к нему идти, ты становишься сильнее.
И прелесть любви в том, что она не даёт тебе сдаться.

«Мне нужны умные люди. И умным людям очень нужен я. Хотя бы просто чтобы им было чуть-чуть спокойнее, что нет, они не так потеряны в этом океане Идиократии.»

Не абсурдно ли это — так кастрировать желания?
Угадывать, что правильно хотеть вместе того, чтобы научиться слышать себя.

Чтобы знать, что же тебе на самом деле хочется, нужно иметь смелость хотеть и иметь сердце, которым чувствуешь мир.
Уязвимое сердце, живое.

Франц Вертфоллен «Наталье. Из Колумбии. С любовью»

Каждый человек, который будет по-настоящему лепить что-то из мира, всегда в начале сталкивается с осознанием своей недостаточности.

Франц Вертфоллен «Вакцина от Идиократии»

«Апокалипсисы» в жизнях людей случаются крайне редко. Так редко, что практически никогда. Каждую тяжелую ситуацию в своей жизни люди строят сами себе годами — своими тупыми выборами. Ни одна тяжелая ситуация не падает с неба.

Верность даёт тебе невероятные силы. Когда у тебя есть, ради чего жить, есть, ради чего умирать, то у тебя невероятно больше сил жить.

«Франц Вольфганг,
докажите мне уравнени…
вы где?»

«Простите, герр Хофманн».

«Что происходит у вас в голове
опять?»

«Я теоретически замерял шершавость
улыбок
обсидиановых
крохотных жриц
из чилийских
… показать весь текст …

BELLE: Вы очень странный молодой человек.
ФРАНЦ: Я — странен, вы — прекрасны, что еще нужно для счастья?

ЖОСЕЛИН: Простите, я, наверное, не расслышала имя.
ФРАНЦ: Франц.
ЖОСЕЛИН: Очень приятно. Это Саша, русское сокращение от Александра.
Русское сокращение вымученно улыбнулось.

Интересно они друг друга дополняют: в Герберте все приглушено — голос, манеры, красота, глаза одни ярки. С Францем рядом, подчас даже с молчащим, стоять сложно — жжет. Всё ослепительно слишком — красота, ум, память, воля, глаза только серы, как хирургический скальпель. Герберт отрешен, но с ним мягко, Франц улыбчив, а от ужаса цепенеешь.

Герберт к тебе обращается, чувствуешь себя человеком, которому очень хочется попасть «в круг», в избранные, очень надо тебе улыбнуть Герберта. Франц смотрит, не говорит даже, фотографии твои просматривает, ни тени эмоции на лице, а чувствуешь себя тлей. Так страшно делается
разочаровать, и уверен почему-то, что разочаруешь. Как можешь ты для него быть достаточно хорош? Никак. Точно разочаруешь.

ФРАНЦ: Хайке, боже, да ты — Отелло!

ХАЙКЕ: Я? Ты вообще видел, как ты на неё смотришь?

ФРАНЦ: А как я должен на неё смотреть? Как на хромоногую горбунью-квазимодицу?

ХАЙКЕ: Ты видишь в ней мясо! Это вожделение до мяса!

ФРАНЦ: Я вегетарианец, Хайке.

«Я: Ты не любишь зеркала?
ФРАНЦ: Ненавижу.
Вот так, оказывается.
Я: Почему?
ФРАНЦ: Они… очень о времени.
Я: Ты постареть боишься?
Глаза вскинул.
ФРАНЦ: Они очень о том, что так и не сделал.
Я: Зеркала?
ФРАНЦ: Да.
Я: То есть, ты переживаешь, что чего-то не успеваешь? Или не успеешь?
В упор
посмотрел.
ФРАНЦ: Я опасаюсь, что так и не сделаю.»

ЙОЗЕФА: … И если я не так переживаю за внебрачных детей, то я буду очень переживать за разбитое сердце.

ФРАНЦ: Торжественно клянусь, мы останемся с ней друзьями.

ЙОЗЕФА: И разобьете ей сердце.

ФРАНЦ: Хорошо, я обеспечу гораздо больше, чем дружбу.

ЙОЗЕФА: И разобьете ей сердце.

ФРАНЦ: Так…

ЙОЗЕФА: Юноша, вы в любом случае разбиваете сердца.
… показать весь текст …

ЙОЗЕФА: А фортепиано? Франц еще играет?

(одновременно) АМАЛИЯ: Нет. ФРАНЦ: Да.

ЙОЗЕФА: Простите.

ФРАНЦ: А это еще одно табу. Как наркоман.

АМАЛИЯ: Франц играет очень…

ФРАНЦ (передразнивает): Насыщенно, интенсивно. Юноша, безусловно, очень талантлив, но эта излишняя мощь в музыке не может не волновать его психику. Если, к тому же, мадам, вы говорите, что в Кембридже ваш сын под влиянием химических добавок зачастую занимался именно музыкой, то надо прекращать любые активности, которые имеют риск… взволновать нас, лишний двуногий мусор.

АМАЛИЯ: Вот именно так он и играет, Фефа. Он играет так, что тебе то хочется повеситься на ближайшем суку, то рыдать от боли переполненности…

Иногда я задумываюсь, как видят мир мухи, муравьи или те же кузнечики? Один мои друг говорил, что мысли о чужих мировосприятиях навсегда меняют наше собственное. Он вообще считал, что отсветы чужих жизнеи всегда кажутся нам гораздо более загадочными, чем они есть. Это как морковка для ослика: чтобы ослик шел вперед, не смотрел по сторонам и не скучал, ему перед носом вешают морковку — перед людьми же всегда загадочно поблескивают отсветы чужих жизнеи.

Франц Вертфоллен, «О кузнечиках»

И хорошо бы, чтоб что-то дешевое, как жалость, сжимало губы, но это была не жалость.
Он был согласен даже на сочувствие, если б только это могло быть сочувствием.
Но то было нежностью.
Белой, хлопковой нежностью —
приручающим самым из всех ошейников.

Франц Вертфоллен, «О Кузнечиках»

Confiteor Deo,

Это все море.

Его отсутствие
В каждой плиточке
мостовой.

Это скука
И золото
С берегов
Нетронутых.

Это томность,
… показать весь текст …

Для страданий, особенно человеческих псевдо-подергиваний, большого ума не надо.

Настоящее наслаждение чем угодно требует воображения, стойкости, времени и зрячести — умения ценить красоту.