Джангир

Сразу скажу, что чтец — молодец! Порадовал!..

А теперь о рассказе.

Рассказ гениальный, захватывающий! Характеры персонажей так лаконично прорисованы и все же очень живые, напоминающие нас — со своими недостатками, со своими «скелетами в шкафу». Идея рассказа понятна, доступна — автор достучался до меня. А сколько же у меня скелетов в шкафах!

Хорошо, что автор не дописал, что Мальвину (Оксану) ожидает на 15-м километре!
«…А Мальвина ехала и тихо всхлипывала. Она просто еще не знала, какой сюрп…
… показать весь текст …

Вся наша жизнь, если брать ее в масштабе Вселенной, — не что иное, как набор штампов: родился, учился, женился, размножился, умер.

Если в начале было слово, то в конце его уже не было.

Древние русы — русичи — были другим народом («Богатыри не мы…») и этот другой исчезнувший народ он навсегда внутри восточных славян и его оттуда никаким удушливым газом не выкуришь, как и Православие, которое восточные славяне впитали с молоком их прабабушек и благодаря этому они чувствуют не генетическую пропасть, а мистическую близость с их землей, политой кровью, а потом и слезами предков, чей прах в купе с их душами летающими над нами, создает защитный купол-кокон для них и их детей. Вот Ярославна, как тот колокол, который звонит по каждому из них. И плачет она не только по Князю Игорю, она плачет по всем им грешным, дабы не повторяли они Игоревых ошибок, когда за их удаль и кураж расплачиваются в итоге близкие братья и сыновья, друзья и соратники, ну, и жены само собой. Поэтому на большом гербе Путивильского района они вдвоём и неразлучно — Игорь и Ярославна — Ромео и Джульетта русской истории, начавшейся тут — в Путивле — так много веков назад.

Мартин Джордж первым из постмодернистких писателей стал повально убивать им придуманных персонажей, отчаянно убивать, возрождая все новых и новых, чтобы, в конце концов, и их всех убить — лыко и мочало, начинай сначала. Видать, в этом есть некий смысл? Но было бы жизнеутверждающе то, если одна смерть персонажа, порождала бы жизнь трем новым. И еще, разве есть смерть литературных персонажей в литературном произведении, где можно опять проследить их генезис? Думаю, и смерть и жизнь героя в рассказе, это — фигура речи. Если произведение читают, то персонажи живут!
Персонажи погибают, но не герои!

Как можно отрицать то, чего нет, скажем, как можно отрицать Бога? Нельзя отрицать Бога, так как его нет. Никогда не отрицайте Бога — его нет! Никогда не отрицайте человека — он есть! Нельзя задавать вопрос дебилу: можешь показать мне совесть? Тупорылая риторика. Ведь есть и те, у кого ее нет!)))

Оригинал начинающего писателя

Продвигаясь вперед по заснеженному метелью плацу, солдат позади себя услышал едва различимый окрик, заглушаемый резкими порывами студёного ветра. И все же он расслышал: «Куда попер, солдат?». Солдат обернулся — ни души: лишь глаза слепящая снежная метель обдавала лицо и тело солдата, отчего он прикрыл глаза ладонью козырьком, присматриваясь, нет ли в самом деле кого. Но никого не оказалось. Солдат не стал долго стоять на месте — побрел дальше, проваливаясь в уже гл…
… показать весь текст …

Наша свобода — это свобода плевка в своё прошлое, настоящее и будущее, в святое, неприкосновенное, чистое.

Оригинал

Одно предложение, один абзац — 151 слово

По прошествии быстротечных пяти минут для утреннего приема пищи рядовым составом, кстати сказать, произвольно установленные сержантами, — причем, было это типичное проявление злоупотребления властью с их стороны над «духами», данной им Уставом внутренней службы и который был ими же самими постоянно нарушаем, разумеется, с молчаливого согласия офицеров, не желающих излишне утруждать себя военной службой, — сержант Тимофеев, существо звероватого…
… показать весь текст …

По прошествии быстротечных пяти минут для утреннего приема пищи рядовым составом, произвольно установленные сержантами, — причем, было это типичное проявление злоупотребления властью с их стороны над «духами», и, конечно же, с молчаливого согласия офицеров, не желающих излишне утруждать себя военной службой, — сержант Тимофеев, существо звероватого вида, как бы выстреливает из своего гнилозубого рта команду активно жующему контингенту, еще им не дожевавшему целиком пищу, «Рота, подъем! Бегом марш из столовой!», благодаря которой «духи», еще дожевывая остатки пищи в полости рта, стремглав во всю прыть несутся к выходу, где каждый из солдат на бегу ловко срывает свою шинель с крючка у входа в столовую, именно, свою шинель, в глубокие карманы которой украдкой, чтобы не заметили зоркие сержанты, умудряется запихнуть то, что потом можно пожевать с голодухи — черствую краюху хлеба.