не выдержишь
и выдохнется -ахх
когда луна скучая в проводах
висит себе круглея пятаком
обратной стороной под потолком
какой шанхай?
беги из города
беги
ты так одноэтажен что сурки
живут в тебе от сотворенья дня
зачем тебе ещё одна не я?
не выдержишь
и в снежность босиком
туда где испариться молоком
Январь концерты отменил и сдал билеты,
а вдоль по Невскому бродил, сияя, некто.
Печаль его легка, как снег, упавший долу
на непарадной стороне чужого дома.
И сфинксы крылья стерегли, и ржали кони,
и после водки пил Шабли поэт в законе.
А мы хмелели от стихов и нам казалось,
что послевкусие грехов на дне осталось,
как будто выпало окно, стихая смехом,
вначале было слово, но… сомлело эхом.
А вдоль по улицам мела метель подолом
и всадник путал стремена во время Оно.
Моменты истины — весна, всё на репите,
и ночи белые без сна — диагноз — Питер.
рисовать сочинять рифмовать
тебя с солнечным ветром
улетать неопознанным словом с пера в пустоту
говорят что весною становится каждый поэтом
говорят что весною стихи на рассвете цветут
это всё про любовь даже если она не проснулась
затаилась под снегом реликтовым времени звёзд
но в запасе у нас столько неба чтоб птицы вернулись
столько света что ночью в лесу словно днём от берёз
это всё про любовь моё солнце- ни меньше ни больше
взмах крыла над шипящей волной берег сонной реки
у костра согреваются боги и ангел промокший
угощает их чаем с дымком
и читает стихи.
Ни первый, ни второй
нейтральное число
освобождённый крик и онемевший Мунк…
бери коньки пойдём, до девушки с веслом,
добро всем причиним и выкурим бамбук.
Девятый Дантов круг — театр без теней —
здесь вешалки для тел никто не отменял,
на каждого из нас, найдётся свой косплей,
не мёрзни, отомри от мачты, капитан.
Кто раньше был никем — шифруется с нуля
и новый фаворит, на галстуке закис,
а свита каждый день, играет короля
и он выходит «ню», в который раз на бис.
Играйте, господа, покуда есть о чём,
Хранитель февралей… крылатое томленье…
отчаянье снегов… полярный зов зимы…
мой ангел, не смотри во сне на отраженье,
смотрящее в тебя с обратной стороны.
Открой окно, впусти органное сиянье,
хоральную метель вскипающих полей.
Открой меня… люби хотя бы на прощанье —
я помню поцелуй перед уходом злей.
Я знала — для зимы не писаны законы
и будут январи наказаны дождём,
и четвертован день дыханием неровным
на застеклённый лес, ошпаренный огнём.
Хранители снегов над златом не зачахнут,
билет в один конец оплачен проездной…
Он качал её на руках-облаках, баюкал.
«Всё пройдёт, заживёт», — говорил,
«будет добрым утро».
Говорил и поил из ладоней живой водою,
говорил: «мы ещё погуляем в полях с тобою».
У собаки короткий век, человечье сердце,
от щенка до звонка наверх никуда не деться.
Пусть уходит с планеты людей на свою планету,
где в полях бесконечный день и парное лето.
Посмотри, в облаках летит стая псов бездомных.
Не зови, даже если болит, поимённо помнит.
Не зови… там трава-мурава и свободы вволю,
не качай на руках, отпусти —
ей уже не больно…
в её коллекции дождей
нет ничего что стало лишним
вот сад промокший до корней
вот ветер воющий под крышей
и бездны тихий океан
роняет вызревшие звёзды
в стеклянный утренний туман
уже прихваченный морозом
а на веранде чай забыт
и тени шепчутся сплетаясь
о том что будет время птиц
и время солнцу возвращаться
туда где чей то сон хранит
тепло под лунной лаской пледа
здесь отражение в глазах
не рассмотреть
и на игле слова слова
играют в смерть
и тот кто был вчера крылат
и невесом
пришит к картонным небесам
шалом шалом
какая грустная пора
в молчанье птиц
парить меж кончиком пера
и дном страниц
и притяженье потеряв
убери сигареты Kent —
я давно перешел на Winston,
выходи из стеклянных стен,
не ищи ни вина, ни истин.
беломраморный силуэт
несгибаем, как римский воин…
с кем воюешь и спишь, мой свет,
кто тебя в эту ночь достоин?
амазонки берут своё,
даже если оно чужое —
не точи на фантом копьё,
уходи из моих историй.
уходи, забирай с собой
звёзды, фенечки, трубку, цацки…
зачем из сада сумерек бежать
когда тебе достаточно нажать
на клавишу с программой делете
и придушить Kenzo Прет-а-Порте
на фешн-рынке кукольном возня
скулящая возьми меня меня меня
менялы смотрят мимо денег на
здесь девочка стеклянная война
здесь одевают чтобы раздевать
иди учись на стёклах танцевать
пусть за гроши возьмут не говори
что кукольное сердце не болит
не выпивай чернила выпей яд,
а после бала пусть все говорят
ни воскресных, ни серых будней, успеваем слова забыть…
что же, милый, с тобою будет, если я начну говорить?
если вдруг окажусь телесной, а не духом святым, пустым,
представляешь, как будет тесно в небе ангелам холостым?
ты не бойся — люблю не больно, только сразу и навсегда…
не звони с чужой колокольни, не суди меня за глаза.
у меня что ни день — последний, что ни слово — огонь и лёд,
за спиною — смола да сплетни, из ковша — родниковый мёд.
пей его, а не эту гадость, что вчера наливала тьма,
пой, залётный — мне песня в радость, даже если она нема,
пой без слов, я сама их вышью на рубахе твоей крестом,
видишь, даже луна не дышит, замирая от красных слов.
«любит — не любит» — гадаешь на гуще,
шепчешь проклятья ветру вослед,
завтра не станет хуже и лучше,
завтра пожухнет ромашковый снег.
выберет шмель перелётный послаще,
сдует пылинки со звёзд и замрёт…
где же ты, радость моя, была раньше —
ложка — не плошка, а дёготь — не мёд.
где же была ты, с кем просыпалась,
кто обнимал тебя нежно, как я…
эхо от смеха — всё, что осталось,
вдоль по дороге вкривь колея.
а над дорогой снег коромыслом,
осенью вьюга в дым сгоряча…
твоё ли слово безразличьем в морском прибое отзвучало
твои ли пчёлы мёд и жало крестили в ступе восковой
в молитве самки богомола нет ничего поверь святого
и всуе сказанное слово не стоит фуги реминор
перемолчать на переправе пока летающий корабль
без парусов ветрами правит взрывая килем облака
где пятна роршаха на солнце необитаемы как остров
травой заросший выше роста сверчков поющих всякий вздор
покуда шеи не свернули во тьме кузнечики и жабы
на муравьиный глядя табор взлетевший снежною пыльцой
плетёт из тени маракуйи гамак светящийся арахна
а муравьи летят на запах свободы бытьнебыть собой
И приходишь ночью, и нагло снишься,
на иврите врёшь, что со мною спишь.
Я не помню, как целовал на идиш,
где Тибет твой внутренний и Париж.
Кто рисует смайлики на дороге,
подпевает ветру и пьёт «агдам».
Говорят, устали от споров боги,
говорят что Евою был Адам.
А теперь ни дна, ни покрышек летних
и куда ни глянь — тормозная жуть.
Ты приходишь утром и шепчешь: — Верь мне.
А в глазах библейских всё та же суть.
а в глазах пустыня и так же тихо —
хочешь, прыгай в омут, а там Синай.
Уехать с котом и собакой в своё Простоквашино,
пить с местным секьюрити водку и лунный абсент,
растапливать печку стихами и лучше не спрашивать,
откуда у дачных туземцев шумерский акцент.
Откуда им знать о границах, испорченных визами?
Почём на сегодня по курсу ковёр- самолёт?
Отныне со мною всегда личный демон по вызову —
обычный волшебник, который талантливо врёт.
Обычный…
Но я ему верю и лучше не спрашивать,
откуда он знает все песни мои про тебя…
Уехать с котом и собакой гулять с котоящером…
Растапливать печку стихами —
пусть ярче горят.