Январина

Дилан спросил меня, сколько времени ушло на написание Hallelujah. Я сказал: «Практически два года». Когда я спросил его, сколько у него ушло времени на I And I, он сказал: «Практически 15 минут»… Самое смешное в том, что я соврал. На самом деле на Hallelujah ушло почти пять лет. Конечно, и он соврал. У него, наверное, ушло минут десять

В музыке нет ничего особенного. Надо просто ударять по правильным клавишам в правильное время — а инструмент играет сам.

Мужчины обычно расцветают осенней молодостью, первые седины придают благородство их облику, и они вдруг опять становятся блестящими и соблазнительными, особенно в глазах молодых женщин, в то время как их увядшим женам приходится цепляться за их руку, чтобы не споткнуться о собственную тень. Но проходит еще несколько лет, и мужья внезапно проваливаются в пропасть отвратительной старости, разом одряхлев и телом и душой, и теперь женам приходится водить их под руку, точно слепых, и нашептывать на ухо, дабы не ранить мужскую гордость, чтобы смотрели под ноги хорошенько, там три, а не две ступеньки, а посреди улицы — лужа. И с таким трудом они перебираются через улицу, словно это последний брод последней в их жизни реки.
«Любовь во время чумы»

Вещи, они тоже живые … надо только уметь разбудить их душу.
«100 лет одиночества»

Ревность — что шведские спички, загораются только от собственной коробки.
«Любовь во время чумы»

Мы, мужчины, — бедные рабы предрассудков. А если женщине захочется переспать с мужчиной, она перепрыгнет любую ограду, разрушит любую крепость, да еще и найдет себе моральное оправдание, никакого Бога не постесняется.
«Любовь во время чумы»

— Мечты! — сказала женщина. — Из мечты каши не сваришь.
— Каши не сваришь, но она накормит, — ответил полковник.
«Полковнику никто не пишет»

Вновь возродившаяся страсть была неутолимой: не раз случалось, уже сев за стол, они посмотрят друг другу в глаза, ни слова не сказав, закроют кастрюли крышками и отправляются в спальню — умирать от голода и от любви.

…С моей точки зрения, большая часть человеческого искусства создана под влиянием инстинкта продолжения рода. Поэтому человеческое пение и птичье имеют один источник. Все это может быть прекрасным искусством, тонким, глубокомысленным, но всё равно двигатель всего этого один. Это нужно принять с самого начала. Надо знать, где у тебя «мотор». Я вот знаю, где у меня «мотор». Здесь (показывает ладонью ниже живота.) В меня, как в часть человеческого рода, заложена программа — не позволить человечеству вымереть. Поэтому двигатель всего, что я делаю, находится именно здесь. И «бензин» поступает именно отсюда. А вот что я с этим сделаю, в какую форму облеку — вопрос моей собственной эстетики.

Это было лучшее, что я мог предпринять, лишь бы не идти в армию. Выбор был небогат: либо дурдом, либо прикладная математика