Василий Петрович ненавидел запах этих котлет. Точнее, не сами котлеты, а этот навязчивый, жирный дух, который по вечерам просачивался из-под двери соседки. Она жарила их всегда в одно и то же время — без пятнадцати семь. И каждый вечер он затыкал щель у порога старой тряпкой, бормоча проклятия.
Соседку звали Клавдия Степановна. Ей было шестьдесят три, ему — шестьдесят пять. Они жили в одном подъезде сорок лет, и все сорок лет враждовали. Не коммуналка, а обычная «хрущёвка»-на втором этаже.
— Опять ваши проклятые котлеты воняют на весь дом! — кричал он, открывая дверь, когда она выходила с мусорным ведром.
— А вы бы, Василий Петрович, проветрили свою берлогу,-отвечала она, не оборачиваясь. — Там у вас, поди, мыши от книг завелись.
Мышей не было. Были книги — сотни, тысячи. Они заполняли его комнату до потолка, пахли пылью и временем. Он был бывшим библиотекарем, она — бывшей учительницей начальных классов. Два одиночества, разделенных лестничной клеткой.
Он считал её склочной и придирчивой. Она считала его гордецом и недотрогой.
Они не разговаривали годами, если не считать этих перепалок. Здоровались сухо — «доброе утро» сквозь зубы, «спокойной ночи» в пустоту. У каждого был свой график выхода на лестничную клетку, чтобы не столкнуться. Своя жизнь.
А потом наступил декабрь.
В тот вечер Василий Петрович не услышал запаха котлет. Без пятнадцати семь — тишина. Полвосьмого — тишина. Он вышел и постучал в её дверь костяшками пальцев, нехотя, будто делал одолжение. — Клавдия Степановна?-позвал он. — У вас там всё в порядке?
Ни звука.
Он толкнул дверь- она была не заперта. Квартира Клавдии Степановны всегда казалась ему чужой планетой: вышитые салфетки на комоде, фикус в кадке, календарь на стене с огромными красными числами. Она лежала на полу у порога — бледная, с закрытыми глазами, и рука её тянулась к телефонной трубке, которая упала и теперь моталась на шнуре, издавая короткие гудки. — Клава! — вырвалось у него вдруг, без отчества. Он опустился на колени, неловко прижал пальцы к её запястью. Пульс был — слабый, ниточный. -Клава, ты слышишь меня?
Её губы шевельнулись. Он наклонился, услышал: «Воды…»
Он принес воды и из своей квартиры плед, потому что не хотел рыскать по ее квартире, вызвал скорую. В больнице сказали — инсульт. Легкий, но в её возрасте… Сказали — нужен уход, нужна забота, нужен кто-то рядом.
Он пришёл навестить её на следующий день. — Пришёл посмотреть, жива ли, -буркнул он, ставя на тумбочку пакет с мандаринами. Пакет был куплен в спешке, и он злился на себя за эту мягкотелость.
Клавдия Степановна лежала бледная и чужая. Глаза её были открыты, но смотрели в потолок. Она не узнала его. — Кто вы? — спросила она тихо.
Василий Петрович растерялся. Сорок лет вражды, тысяча проклятий, сотня ссор — и вот она смотрит на него пустым взглядом и спрашивает, кто он. — Сосед, — сказал он. — Который из-за ваших котлет… — Котлет? — она наморщила лоб. — Я не помню…
Он приходил на следующий день. И через день. И каждый день до Нового года.
Она не узнавала его. Каждый раз заново смотрела на его морщинистое лицо, на его мешковатый свитер, на его руки в коричневых пятнах — и каждый раз вежливо спрашивала: «Извините, а вы кто?» — Василий, — отвечал он. — Сосед. — Сосед, — повторяла она, словно пробуя слово на вкус. — А у меня был сосед… кажется. Нехороший. Громко хлопал дверью. — Это я, — вздыхал он. — Громко хлопал. — Зачем же вы так? — удивлялась она.
И он не находил ответа.
Он начал приносить ей книги. Сначала детские — она же была учительницей, вдруг вспомнит? Читал ей «Репку» вслух, сидя на жестком больничном стуле. Потом — стихи. Потом рассказы про любовь, которые сам когда-то прятал от читателей на дальних полках, стесняясь. — Хорошо читаете, — сказала она однажды. — А вы кто? — Василий. — Ах да, сосед. А что вы делаете здесь каждый день?
Он замялся. — Котлеты ваши жду, — сказал наконец. — Что-то вы давно не жарили. Скучаю я по вашему запаху, Клава. Выходит, скучаю.
Она засмеялась — тихо, как ребёнок. — Глупости говорите. Котлеты — это вкусно. Хотите, я вам… — она запнулась, потому что забыла, зачем остановилась. — Хотите чаю? — Хочу, — сказал он.
Чай она наливать не могла пока еще руки не слушались. Он налил сам. Сидел рядом, дул на её чашку, чтобы не обожглась. И молчал.
Тридцать первого декабря её выписали.
Василий Петрович забрал её из больницы, помог подняться на второй этаж, открыл дверь. Всё было как прежде: салфетки, фикус, календарь. — Ну вот, Клава, — сказал он. — Новый год завтра.
Она стояла посреди комнаты, растерянная, и вдруг заплакала. — Я ничего не помню,- прошептала она. — Я не помню, как тут жила. И вас не помню. И себя не помню. Только календарь этот… Он всё время висел. И я знала, что надо дожить до последнего листа. А зачем — не помню.
Он обнял её.
Впервые за сорок лет.
Она пахла больницей и страхом. А он пах пыльными книгами и поздним сожалением. Им было неловко, и страшно, и тепло — как бывает только на исходе долгой зимы, когда вдруг понимаешь, что не всё ещё потеряно. — Пойдемте ко мне, — сказал он глухо. — Котлеты пожарите. У меня плита новая.
Она подняла на него глаза. — А я умею? — Научимся.
Он усадил её на кухне, за стол, где никогда не сидели вдвоем.
За окном падал снег. Часы пробили полночь. И когда в комнату вошел новый год, два старых человека сидели на кухне и ели котлеты — подгоревшие, пересоленные, самые вкусные в их жизни.
— Мы давно знакомы? — Сорок лет, Клава. — А почему же я раньше не заходила к вам?
Он помолчал, потом взял её ладонь — сухую, тёплую — и сказал: — Ждали правильного момента.
А календарь закончился.
Но оказалось, что это было только начало…
Последний лист календаря
© Амалия Сирин Исраилова 353
