Алевтина, старушка из Дрездена,
экстрасенской считалась известной:
наконьячившись, ночью
выходила на площадь
и сражалась с зелёными бесами.

А старушка седая из Гжели
Одинокая, дома сидела…
Но, — бокал коньяка,
Каблучки и мейк-ап, —
На танцульки скорей усвистела.

А старушка из города Ровно
Всем открыта веяньям новым:
Ловит хайп, курит вейп,
Ходит хилом на рейд…
Лишь коньяк неизменно ей дорог.

Развесёлая бабка Лукреция
обожала «Метаксу» из Греции.
Выпьет рюмку иль две, —
зашумит в голове,
но проходит зато инфлюэнция.

Из Тавриды бабулечка Алла
коньячком новый мост привечала:
внуки чаще теперь
приезжать будут к ней,
как бабуля об этом мечтала.

А в Париже две древних дворянки
не любили вставать спозаранку…
И коньяк им в постель,
отворив бюстом дверь,
подавала Палашка, служанка.

Удалая бабулька из Тулы
пьёт коньяк, не впадая в загулы.
Так, бутылочку — две,
для веселья в уме…
Вот и осень, глядишь, промелькнула…

Одинокая бабка с Белграда
коньяку в день любой очень рада:
из горлА его пьёт
«За несчастных сирот!..»
По глоточку за каждое чадо

А в Урюпинске добрая бабушка,
наигравшись с внучатами в ладушки,
их уложит в постель,
притворит в кухню дверь,
и коньяк пьёт за здравие лапушек.

Одна бабушка из Ленинграда,
Пережившая в детстве блокаду,
По сто грамм коньяка
Выпивает с утра,
Ну и всё… Больше ей и не надо.