`
Ночью с руки покормлю облака,
небо поглажу по бархатной спинке.
Лунный рогалик — на две половинки,
мне и тебе.
Подожди, не макай
в чашку с бессонницей. Просто смотри
на половинки, увидится слово
«мы» — без помарок. Как будто не сломан
карточный домик, и в солнечный Рим,
созданный нами, дорога ровней.
Если навстречу. А если по встречке…
За окнами беснуется метель,
Ждёт дома одинокая постель.
Хирург Петров не этого хотел,
но получил под дых ударом слева:
ушла жена, забрав с собой кота,
детей и телевизор. Где-то там
болит ребро, которое Адам
пожертвовал, чтоб появилась Ева.
Он курит, снова курит и молчит,
он нелюдим, как многие врачи.
Будь проклято призвание — лечить,
за каждого со смертью насмерть биться!
У всех — работа-дом-работа-дом,
Полёт снежинок тих и невесом,
В камине угли тронуты золой,
И полночью укутан старый дом,
А я любуюсь трепетно тобой:
И завитки волос — пушистый лён,
Тепло дыханья чувствую щекой,
И, как мальчишка, я в тебя влюблён,
Биенье сердца слыша под рукой:
И тело на атласной простыне,
Словно янтарь в оправе дорогой,
Ты разметалась в жарком полусне,
А я боюсь нарушить твой покой:
И в шёлке кружев, спущенных с плеча,
Таятся холмики, притягивая взор:
Океан безбрежный — сплошная зелень,
вдалеке играют на укулеле,
и летят беспечные дни, недели,
солнце тянет к земле лучи.
Небо — цвета горького «Kюрасао»,*
неспеша иду по песку босая,
волны горы мидий на пляж бросают —
хочешь жемчуг? Бери, ищи.
Тут никто вослед не посмотрит косо,
и о прошлом нас никогда не спросят,
ветер пахнет солью, водой, кокосом,
о любви океан поёт.
У тебя две родинки над ключицей,
Я иду к тебе, и со мной идут
кособокий дом, пёс — упрямый ждун,
и тобой посаженный тонкий дуб
догоняет споро.
Не гоню обратно ни дом, ни пса,
обнимаю дуб и не шлю в леса.
Вот такие сказки и чудеса —
не поверить впору.
У меня с собой дождевик и нож,
сухари и карта. На карте — ложь,
что тебя здесь нет, ты нигде не ждёшь,
что ушёл куда-то.
Хорошо, что пёс не читает карт.
Хорошо, что дом не читает карт.
Этот гул, этот жар, эта сладкая дрожь внутри.
На двоих поделённый-помноженный хриплый вздох.
Я дотронусь — и, кажется, воздух вокруг искрит.
Ты коснёшься — и слабость в ногах застаёт врасплох.
Полусвет, полумрак, на мгновение рвётся пульс.
Полуночный сквозняк — словно платья скользящий шёлк.
Будь сильней — прогони! Но ведь я всё равно вернусь.
Да и ты навсегда так ни разу и не ушёл.
Тишина как струна, только сердце стучит в набат:
кто друг другом из нас безнадёжнее заражён?
Вновь до выдоха-выкрика мир между нами сжат.
В пустоте за окном лунный шар безмятежно-жёлт.
Небо июльское — звонкая бирюза,
бойкие чайки с рассветом о чём-то спорят.
Солнце, взбираясь повыше, слепит глаза.
Он обещает собаке пойти на море.
Вот, — говорит, — как закончим с тобой дела,
так прямиком обнимать золотистый берег.
Каждому слову подшаркивает метла,
ловко мелькая в руках —
и собака верит.
Жарко с утра.
Щиплет спину колючий пот.
Он усмехается — что же, потеть не плакать.
Пахло мокрой сиренью, травой и горелой картошкой,
Дачный домик тонул в белой пене июньских цветов,
Ты смотрела в окно сквозь папирус прозрачной ладошки,
Иногда улыбаясь маслинами черных зрачков.
Было так хорошо, так блаженно и осоловело,
Не хотелось вставать с этой старой, промятой тахты…
Сотню лет задыхаться бы запахом женского тела,
По крупицам вбирая частицы земной красоты.
И касаясь губами сосков, возбужденных от ласки,
Ощущать под рукой легкий трепет ее живота,
Понимать, что реальность намного приятнее сказки…
Может это и есть наивысшая в жизни мечта?
Всё меньше звона в шорохах лесных.
Туманный мусс ложится на болота.
Листает ветер листья, как листы
журналов журавлиного отлёта.
Всё меньше промежутки между туч,
а сырость с неба — длительней и чаще.
Всё реже проползает солнца луч
в лесную чащу,
где день в глазах осиново рябит,
где каждый клён беспомощно вчерашен.
И только кисти тоненьких рябин —
красней и краше.
А помнишь, в доме нашем шумном,
какой бы ни был он большой, —
и кот, по-мартовски безумный,
и новорожденный, меньшой,
и трое старших, но не взрослых,
неугомонных пацанят,
и ты, такой сердито-грозный?..
(теперь там тишь да гладь царят)
Мы целый день в трудах-заботах,
ну точно белки в колесе.
Но дом уснул и ты, всего-то
на полчаса к столу присев,
смущаясь, чистишь мандаринку —
Горят фонариками зимой синицы и снегири.
Тебе шесть лет, ты уже большой, мне меньше — на целых три!
Я в шубке кроличьей — колобком, мы лепим вдвоём снежки,
Кладёшь мне пряник в карман тайком — ведёшь себя «по-мужски».
Снежинки падают за окном — красиво и не спеша.
Мне восемь. Любим с тобой вдвоём на мёрзлый узор дышать,
Январь — художник, за каждый штрих дадим ему высший балл,
Он, знаешь, только для нас двоих картину нарисовал.
Тебе семнадцать. Метель, мороз, за окнами нет огней.
Ты стал б…
🕯🕯🕯 Сегодня День полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. 82 года со дня окончания великого, героического противостояния самому страшном злу на Земле - фашизму! Подвиг длиной в 872 дня. Пусть такое больше никогда не повторится!!! 🙏
`
Ушанки треплет вьюга.
Минус сорок.
Скрипит, по-стариковски, рыхлый снег.
И зябнет в темноте промёрзший город,
как в тощей телогрейке человек.
Не так страшит воздушная тревога,
крысиный писк и шорох по ночам,
как частый скрежет санок по дорогам,
ведущим к Пискарёвским пустырям…
… На стекло крепкий иней лёг, и буржуйка давно молчит.
… Трепыхается огонёк в сердцевине худой свечи.
… Снится девочке летний сад: как по пальцам течёт пломбир,
В ленинградскую блокаду погибло по разным данным от 600 тысяч до полутора миллионов человек! Сегодня власти России обратились к властям Германии с требованием признать это беспрецедентное по жестокости и бесчеловечности преступление - ГЕНОЦИДОМ!
Пунцово отцветает декабрист,
роняя на холодный подоконник
бутон увядший. Утро за окном
бесцветнее, чем давешние сны.
И сколько ни упорствуй, ни храбрись,
но этот год почти уже покойник,
а дней его последних волокно
шершавится ненужным, наносным.
Так жалок нарождающийся день
и этот, позабытый всуе, кустик.
Внимания не стоит ни один,
ни высохший, уродливый другой.
В циклично умирающем нигде,
По окну третий месяц упорно транслируют зиму:
В механизме небесном, похоже, сломалось реле.
Время вязнет смолой, время тянется жидкой резиной.
Знаешь, этот январь високосней любых февралей.
Этот странный январь проникает в меня постепенно,
Превращает в безвольную куклу, пустышку, муляж…
…А ночами приходит Азовское, бусы из пены
Беззаботно бросая на смуглый ракушечный пляж,
Где под лунной монетой, что утром ещё не погасла,
Обнимает мне плечи солёный заботливый бриз,
И рыбачка опять предлагает купить пеленгаса,
Рассыпая заливистый смех мириадами брызг…
С еле слышным английским акцентом
Джо Дассен над Парижем плывёт
И четвёрка вчерашних студентов
В Ливерпуле концерты даёт…
На «Таганке» Высоцкий играет,
Окуджава Арбатом спешит,
«Boney M» в Сингапур уплывает
И в Америку «ABBA» летит…
Запах кофе плывёт по бульварам,
Мелкий дождь пеленою повис,
И мотив, вечно юный и старый,