Эрик-Эмманюэль Шмитт

Надо различать два вида мучений: физическое страдание и страдание моральное. Физическое страдание — это испытание. Моральное страдание — это выбор.

Человека делают выбор и обстоятельства.
Никто не властен над обстоятельствами,
но над своим выбором властен каждый.

Воспитанный человек дружелюбен без фамильярности; вульгарный человек фамильярен без дружелюбия.

Если люди имеют наивность верить в Бога, то собаки имеют наивность верить в человека…

Мы забываем, что жизнь — она тонкая, хрупкая, эфемерная. Мы делаем все, чтобы казаться бессмертными.

…жизнь — забавный подарок. Поначалу этот подарок переоценивают: думают, что им вручили вечную жизнь. После — ее недооценивают, находят никудышной, слишком короткой, почти готовы бросить ее. И наконец, сознают, что это был не подарок, жизнью просто дали попользоваться. И тогда ее пытаются ценить.

Религия не бывает ни истинной, ни ложной, она просто предлагает определённый образ жизни.

Я должна нравиться. Этого вам, мужчинам, не понять… Для вас нравиться — это лишь приступочка, чтобы поудобнее забраться в постель, лишь средство добиться своего. Для нас — это уже цель, это победа сама по себе.

Невысказанные мысли навязчивы, они тяготят, печалят тебя, лишают подвижности, не дают прорезаться новым мыслям. Если их не высказывать, то мозг превратится в свалку старых мыслей.

Когда мы становимся теми, кем должны стать? В юности или позже? В отрочестве, каковы бы ни были наши умственные способности и темперамент, мы в значительной мере зависим от образования, окружения, семьи; став взрослыми, мы творим себя в соответствии со сделанным выбором.

Когда мужчина говорит женщине о своих грехах, то обычно ради того, чтобы добавить к ним еще один.

Я желаю верить, что доброта чего-то стоит, что любовь преодолевает любые предубеждения, что богатство вовсе не то, к чему надо безудержно стремиться, что мир имеет смысл и что смерти бояться не следует.

Любить — это трудно, любовь нельзя вызвать по заказу, её нельзя ни контролировать, ни продлить усилием воли.

Иные потрясения оказываются настолько мощными, что ломают нас, независимо от того, счастливые они или наоборот.

Иудейская религия настаивает на уважении, в то время как христианская — на любви. Вот я думаю: не является ли уважение чувством более основательным, нежели любовь? И вдобавок более реальным… Любить своего врага, как предлагает Иисус, и, получив пощёчину, подставлять другую щеку — это, конечно, восхитительно, но не применимо на практике. И, однако же, может ли любовь быть долгом? Можно ли приказать своему сердцу? Не думаю. А вот по мнению великих раввинов, уважение является постоянной обязанностью. Вот это уже кажется мне возможным. Я могу уважать тех, кого не люблю, или тех, кто мне безразличен. Но любить их? И к тому же есть ли необходимость в том, чтобы я их любил, если я их уважаю?

В предчувствии смерти сходятся три разных страха — ты не ведаешь дня, когда умрешь, причину, от которой умрешь, и, наконец, смерть сама по себе неизвестность.

Когда нужно узнать, где ты оказался — в богатом или бедном районе, смотри на урны. Где нет ни мусора, ни урн, там живут супербогачи. Где видишь урны, а мусора нет, там просто богачи. Если мусор валяется возле урн, значит, ни то ни се, просто полно туристов. А если кругом мусор, а урн нет, то место это бедное. Ну, а если среди мусора живут люди, то очень-очень бедное.

… после я узнал, что этот человек был счастлив только оттого, что просто думал.

Люди сами причиняют себе зло, и Бог тут совершенно ни при чем. Он сотворил людей свободными. А это значит, что мы радуемся или страдаем независимо от наших достоинств или недостатков.