Александр Кабанов

Все происходит ночью или зимой:
высоковольтные в небе гудят цикады,
вот и обходит ослик судьбы хромой —
наши законы и новые баррикады.

Кто подсчитает потери с одной стороны,
если потери с другой стороны — не считали,
здесь одиночество — чувство одной вины,
даже осколки похожи на чьи-то медали.

Вот и впадает крым в чукотку и магадан,
князь волосат, да мысли его — плешивы,
если бы ты не пришел на этот майдан
все бы остались живы, остались живы.
… показать весь текст …

Долго умирал Чингачгук: хороший индеец,
волосы его — измолотый чёрный перец,
тело его — пурпурный шафран Кашмира,
а пенис его — табак, погасшая трубка мира.

Он лежал на кухне, как будто приправа:
слева — газовая плита, холодильник — справа,
весь охвачен горячкою бледнолицей,
мысли его — тимьян, а слова — бергамот с корицей.

Мы застряли в пробке, в долине предков,
посреди пустых бутылок, гнилых объедков,
считывая снег и ливень по штрих-коду:
мы везли индейцу огненную воду.
… показать весь текст …

Но, что-то тянется в подшерстие,
сопротивляется клыкам,
когда, сквозь факельное шествие —
идешь навстречу дуракам,
И чуешь хруст жуков-окопников,
зубовный скрежет за спиной,
и Карбышев глядит на гопников
вороной белой, ледяной.

Бессмертие не спит у взлётной полосы,
вселенную от нас оберегает…

Незабываемый привкус вранья:
этот напиток вкрутую заварен.
Господи, если не веришь в меня —
я благодарен Тебе, благодарен.

И перекрестишь — перечеркнешь:
лишь не отдай на заклание Зверю.
Даже за то, что Ты, Господи, врешь —
я Тебе верю, я Тебе верю.

Вот, и открылась земная юдоль,
вот, и любовь отреклась от любови…
Господи, кто это рядом с Тобой, —
хмурит свои первобытные брови?
… показать весь текст …

А мы — темны, как будто перекаты
ночной воды по свиткам бересты,
и наш Господь растаскан на цикады,
на звезды, на овраги и кусты.

Затягиваясь будущим и прошлым,
покашливает время при ходьбе,
поставлен крест и первый камень брошен,
и с благодарностью летит к Тебе.

И облаков припудренные лица
в окладах осени взирают тяжело,
я в блог входил — на юзерпик молиться,
мне красным воском губы обожгло.
… показать весь текст …

Мы все — одни. И нам еще не скоро —
усталый снег полозьями елозить.
Колокола Успенского собора
облизывают губы на морозе.

Тишайший день, а нам еще не светит
впрягать собак и мчаться до оврага.
Вселенские, детдомовские дети,
Мы — все одни. Мы все — одна ватага.

О, санки, нежно смазанные жиром
домашних птиц, украденных в Сочельник!
Позволь прижаться льготным пассажиром
к твоей спине, сопливый соплеменник!
… показать весь текст …

Не считать дурных привычек
от потопа до потопа,
ночью, из сгоревших спичек,
я составил слово — жопа.

По воде ходил с кувшином,
в небесах летал с аршином,
в райских зарослях укропа,
кривоногий и хромой,
понял: всё на свете — жопа,
бог и жопа, милый мой.

Я любил один на свете,
как ничейная жена,
… показать весь текст …

Говорят, что смерть — боится щекотки,
потому и прячет свои костлявые пятки:
то в смешные шлепанцы и колготки,
то в мои ошибки и опечатки.

Нет, не все поэты — пиздострадальцы, —
думал я, забираясь к смерти под одеяльце:
эх, защекочу, пока не сыграет в ящик,
отомщу за всех под луной скорбящих —
у меня ведь такие длииинные пальцы,
охуенно длинные и нежные пальцы!

Но когда я увидел, что бедра ее — медовы,
грудь — подобна мускатным холмам Кордовы,
… показать весь текст …

Война предпочитает гречку,
набор изделий макаронных:
как сытые собаки в течку —
слипаются глаза влюбленных.

Предпочитает хруст печенья
и порошковый вкус омлета,
и веерные отключенья
от милосердия и света.

И будет ночь в саперной роте,
когда, свободные до завтра,
как в фильме или в анекдоте —
вернутся взрослые внезапно.
… показать весь текст …