Себастьян Хафнер

… война должна быть начата тогда, когда в стране не останется никакой революционной или оппозиционной силы.

… В нем отсутствовали все мягкие, добрые, примирительные черты; разве что боязнь близких контактов, которая иногда казалась застенчивостью, может считаться чем-то похожим на человеческую мягкость. Положительные черты этого характера — сила воли, отвага, храбрость, стойкость — располагаются на «жесткой» стороне. Отрицательные черты такого характера очевидны: беспощадность, мстительность, коварство и жестокость. К этому прибавляется — да, пожалуй, это то и надо упомянуть в самом начале — тотальная неспособность к самокритике. Гитлер с первых дней своей сознательной жизни очень высоко ставил самого себя, с первых до последних дней своей жизни был склонен к сильной переоценке собственной личности.

… позднее он стал не несущим ни перед кем никакой ответственности вождем, сначала только вождем партии, а потом просто — вождем.

Сходства с футбольным болельщиком тут даже больше, чем кажется. Я … был таким же азартным «военным болельщиком», какими бывают любители футбола. Но я был бы несправедлив к себе, если бы сказал, что на меня подействовала та пропаганда ненависти, с помощью которой с 1915 по 1918 год власти пытались воскресить в народе энтузиазм первых месяцев войны. Французов, англичан и русских я ненавидел не больше, чем болельщик какого-нибудь «Портсмута» ненавидит поклонников «Вулвергемптона». Разумеется, я желал им поражения и всяческих неудач, но лишь потому, что такова была оборотная сторона победы и удач «наших».

… поверил в наивный энтузиазм и удивительную способность моего народа без малейшего сомнения или внутреннего конфликта поддаваться массовому психозу. (Возможно, эта способность призвана компенсировать недостаток таланта к индивидуальному счастью.) Я и подумать не мог, что кто-то откажется участвовать во всеобщем торжествующем безумии. Мне ни на миг не приходило в голову, что за этой атмосферой искреннего всеобщего праздника и веселья может таиться что-то злое или опасное. Война тогда была … чем-то абсолютно нереальным: она была понарошку, как игра. Тогда еще не было ни воздушных налетов, ни бомб. Раненые встречались, но не часто, с живописными повязками.

Судя по всему, исторические события бывают разного масштаба. Одно такое «событие» может почти никак не отразиться на реальной действительности, то есть на личной жизни отдельного человека, а другое может полностью разрушить ее, не оставив камня на камне. …одно «историческое событие» пронеслось над жизнью отдельного человека, то есть над реальностью, как облако над морем; ничто не изменилось, лишь легкие тени отразились в воде. Другое же вызвало такую грозу и бурю, что моря и не узнать больше. А третье, возможно, заставит все моря пересохнуть.

Вне всякого сомнения, Гитлер принадлежит политической истории, и столь же несомненно то, что Гитлер принадлежит криминальной хронике. Он безуспешно пытался создать всемирную империю. В таких предприятиях всегда проливается много крови… война должна закончиться не переговорами с Гитлером, но исключительно судебным процессом над ним.

«Если немецкий народ не столь силен и беззаветен, чтобы проливать кровь за свое существование, — сказал Гитлер, — я хладнокровно (eiskalt) приму тот факт, что он должен исчезнуть, должен быть уничтожен другой, более мощной силой. В этом случае я не пролью по немцам ни слезинки». Зловещие слова. В 1945 году Гитлер действительно отдал приказ взрывать и уничтожать все, что еще было цело в Германии, чем лишал немцев последнего шанса на выживание, то есть карал немцев за то, что они оказались не способны к завоеванию мира. …Не решил ли он уже тогда, что, коль скоро не удалось стать величайшим завоевателем и триумфатором в истории, он станет архитектором величайшей катастрофы?

… постоянно заявляя о стремлении к миру, готовил войну и теперь, когда она разразилась, вовсе не собирался быстро ее заканчивать.

А поскольку он полагал себя незаменимым и всю свою политическую программу надеялся выполнить еще при жизни, он не мог вырастить что-нибудь, что требовало времени, и ничего не хотел оставлять своим наследникам. Абсолютно не заботился о тех, кто придет после него. (Симптоматично, что сама мысль о наследниках была ему неприятна.)

Но мудрость кромвелевского высказывания о том, что нельзя по настоящему владеть тем, что взято одним только насилием, была куда как далека от него; миротворцем он не был, этот талант у него отсутствовал напрочь.