Мария Петелина

Не живется сердцу, не живется,
плачется ему по рецидиву.
Тьма на дне старинного колодца,
воздух пахнет вермутом и сливой.
Обними меня, пока ты помнишь
как в горах обманывает эхо.
Ластится дорога как приемыш,
но по ней так просто не проехать:
счастье здесь за каждым поворотом,
но встречает странными цветами —
жизни мёд переполняет соты…
не такие с трассы вылетали,
не такие — и сильней, и звонче,
глубже взгляды, резче лбы и скулы…
… показать весь текст …

Дети уходят из города
к чертовой матери.
Дети уходят из города каждый март.
Бросив дома с компьютерами, кроватями,
в ранцы закинув Диккенсов и Дюма. © Дана Сидерос

Уводи нас, гамельнский крысолов,
ты же видишь — некого тут прощать.
Наших юных, светлых, лихих голов
не покроешь затхлостью их плаща.
Нас хотели сделать совсем как все,
нас скроить хотели подобным им,
но уж лучше нам на крестах висеть,
но уж лучше нюхать пожарищ дым,
… показать весь текст …

Не каждый доживёт до простоты.
Иной ползёт без капли вышней влаги
по белому листу своих пустынь…
прочел бы след — не трогал бы бумаги.

Смотри на всех, кого я придумал,
кого другие, любя, казнят…
Барханы лепит ладонь самума —
так ты придумываешь меня,
так след за следом и слой за слоем,
за словом слово, за гранью — вдох,
так камень бьёт о скалу прибоем,
рельеф скалы облепляет мох,
так на руины ползёт лиана
скрепляя камни, чья участь — прах,
так отступаются слишком рано
и невпопад говорят «пора»,
так ловят ветер дырявой сетью,
кидают рукопись в пасть огня…
… показать весь текст …

Сказка — на ночь, утром — не грусти.
Скучно? Так кого-нибудь убьём.
Жил дракон, теряя зубы мудрости
с каждым провороненным копьем.
Рыцари толпились истеричные
под пещерой — свет им был не мил,
только — подвиг. Подвиг и наличные.
А дракон их байками кормил,
а дракон сердешных уговаривал
«по домам бы вам бы, по домам,
бой со мной такое, братцы, варево…»
и хвостом их нежно обнимал.
И иные прям в доспехах лопались,
у иных терялись слух и речь.
… показать весь текст …

Когда нас метят, таких кромешных,
таких взлетающих с пол-пинка,
весёлый бог оставляет бреши
для многоцветного сквозняка.
И ты, страдающий черно-белым,
и ты, обученный глухоте,
и ты, молчащий — летите смело
в одно из самых сквозящих тел,
входите сталью, ползите тьмою,
я, пропустив вас как сотни стрел,
такою радугой мир умою,
чтоб он столетья ещё пестрел.

Иду к тебе. Какой бы ни была:
весёлой, злой, занудной, доброй, пьяной…
Вся жизнь моя — изба о трёх углах,
солянка из грехов и покаяний,
настойка беладонны и огня —
не слушай же, не ешь, не запивай —
но дай на взгляд твой ясный обменять.
Пока могу, пока ещё жива,
на счастье, на неволю, на беду —
не знаю — но иду к тебе. Иду.

Между двух огней потерялся ветер.
Каково ему, мой горючий мальчик?
Почему всегда мы за тех в ответе,
чей ответ нельзя получить иначе,
кроме как ответить за всё и сразу,
перестать быть кем-то и кем-то кроме?
Я ращу не розы — пустые фразы,
но они получаются цвета крови.
Одичало эхо. Планеты — камень.
На планетах — души зажег фонарщик.
Я искал вас долго, я звал веками.
Позовешь ли ветер, горючий мальчик?

А ты себя знаешь? Перхоть свою и суть, дно своё, грязь, тупые свои занозы?
Те, кто нас любит, компасом не спасут тех, кого в тихом омуте с курса сносит.
Ты себя знаешь? Время своё и гарь, песье, животное, шкурное и медузье?
Скольких ты вычитАл и кого слагал, через какие рвы проползал на пузе,
сколько в тебе осталось? Пойди раскинь ловчие сети, хребты по-драконьи выгнув.
Те, кто нас любят — не стержни для наших спин. Все твои звери однажды к тебе привыкнут,
все твои боли однажды уйдут в песок, стрелки оставив в безвременном циферблате…
ближе! На выдох, на слово, на волосок. Ты себя знаешь? Кто знает себя — тот платит.

Они мне не люди, они мне — мысли,
А я им — не то песок, не то Что-то такое, на чём повисли
Стройные фразы о пережитом.

Они мне — больнее, а я им — проще,
Но душу вздыбленную ежом
Они почти не заденут, впрочем,
Солгав по мелочи и в большом.

Ведь я им — море, они мне — птицы,
И, даже если нарушат гладь,
Спокойно могут в меня садиться…
А я их — пристально отражать.