Мы выгадываем дни… и теряем годы.

Триумфальная арка
Морозов улыбнулся.
— Равик, — проговорил он отеческим тоном, и на его лице внезапно отразились степи, дали, луга и вся мудрость мира. — Не говори глупостей. Она порядочная СТЕРВА.
— Как как? — переспросил Равик.
— Стерва. Не б…, а именно СТЕРВА. Был бы ты русским, понял бы.

Приятные воспоминания плохи, потому что это прошлое, неприятные хороши опять-таки потому, что это прошлое.

Ты можешь превратиться в архангела, шута, преступника — никто этого не заметит. Но вот у тебя оторвалась, скажем, пуговица — и это сразу заметит каждый. До чего же глупо устроено всё на свете!

— Когда ты опять
уйдешь? — спросил
он.
— Я не ухожу, Клерфэ.
Просто иногда
меня нет.

Трудно вырвать деньги у француза. Трудней, чем у еврея. Еврей видит сделку, а француз — только деньги, с которыми надо расстаться.

В клинике, как в монастыре. Заново учишься ценить самые простые вещи. Начинаешь понимать, что это значит — ходить, дышать, видеть… Да. Счастья кругом — сколько угодно. Только нагибайся и подбирай.

Да и какой человек знает, что ему предстоит? Разве хоть кто-нибудь может знать, не покажется ли ему со временем счастливым тот, кого он сегодня жалеет?

Что позабудешь, того потом не хватает всю жизнь… А все, что запоминается, превращает жизнь в ад.

За последние десять лет нам этой пропагандой так прожужжали уши, что трудно было расслышать что-нибудь другое. А особенно то, что не орет на площадях: голос сомнения и голос совести.

Русские привыкли к неожиданностям.

Церковь — это единственная диктатура, которая выстояла века.

Ненавижу совершенство! Оно противоречит самой природе человека.

Несчастье — самая повседневная вещь на свете.

Вы не успели заметить, что мы живем в эпоху полного саморастерзания? Многое, что можно было бы сделать, мы не делаем, сами не зная почему. Работ стала делом чудовищной важности: так много людей в наши дни лишены ее, что мысли о ней заслоняют все остальное

Странно, как всё, к чему прикасается тело — постель, белье, даже ванна, — лишившись человеческого тепла, мгновенно мертвеет. Утратив тепло, вещи становятся отталкивающими.

Живет ли человек изнутри наружу или снаружи внутрь?..

Ярко и полно живёт только тот, кто всем своим существом предается мгновению и живет им так, будто после ничего не будет.

Прижмись ко мне теснее, любимая, вновь возвращенная из бездны сна, вернувшаяся с лунных лугов… потому что ночь и сон — предатели. Помнишь, как мы заснули сегодня ночью друг возле друга — мы были так близки, как только могут быть близки люди… Мы слились воедино лицом, телом, мыслями, дыханьем… И вдруг нас разлучил сон. Он медленно просачивался, серый, бесцветный, — сначала пятно, потом еще и еще… Как проказа, он оседал на наших мыслях, проникал в кровь из мрака бессознательного, капля за каплей в нас вливалась слепота, и вдруг каждый остался один, и в полном одиночестве мы поплыли куда то по темным каналам, отданные во власть неведомых сил и безликой угрозы. Проснувшись, я увидел тебя. Ты спала. Ты все еще была далеко далеко. Ты совсем ускользнула от меня. Ты ничего больше обо мне не знала. Ты оказалась там, куда я не мог последовать за тобой. Он поцеловал ее руку. Разве может быть любовь совершенной, если каждую ночь, едва уснув, я теряю тебя?

Она изменилась так, как меняется девушка, с которой ты расстался, когда она была еще неуклюжим, несформировавшимся подростком, и встретился вновь, когда она стала молодой женщиной: эта женщина только что перешагнула через мистическую грань детства и, хотя еще сохранила его очарование, уже приобрела тайную уверенность в своих женских чарах.