Когда все преступленья замолятся?
Ведь, казалось, пришла пора.
Ты ответишь ли, балка Змиёвская?
Ты ведь Бабьего Яра сестра.

Под землей столько звуков и призвуков,
стоны, крики схоронены тут.
Вижу — двадцать семь тысяч призраков
по Ростову к той балке бредут.

Выжидающе ястреб нахохлился,
чтобы выклевать чьи-то глаза.
Дети, будущие Михоэлосы,
погибают, травинки грызя.

Слышу всхлипывания детские.
Ни один из них в жизни не лгал.
Гибнут будущие Плисецкие,
гибнет будущий Марк Шагал.

И подходит ко мне, тоже с палочкой,
тоже лет моих старичок:
«Заболел я тут недосыпалочкой.
Я тут сторож. Как в пепле сверчок».

Его брови седые, дремучие,
а в глазах разобраться нельзя.
«Эти стоны, сынок, меня мучают,
и еще — как их звать? «Надпися».

Я такого словечка не слыхивал,
ну, а он продолжал не спеша:
«Сколько раз их меняли по-тихому
эти самые «надпися».

Почему это в разное время
колготились, незнамо с чего,
избегаючи слова «евреи»,
и выматывали его?

Так не шла к их начальничьей внешности
суетня вокруг слова того.
А потом воскрешали в поспешности.
Воскресить бы здесь хоть одного.

Жаль, что я не умею этого.
Попросить бы об этом небеса!
Я бы тратить всем жизнь посоветовал
на людей, а не на «надпися».

В мире идёт третья необъявленная мировая война человеческой тонкости с человеческой пошлостью.

Тот, кто горя не знал, о любви пусть не судит.

Берегите эти земли, эти воды
Даже малую былиночку любя.
Берегите всех зверей внутри природы,
Убивайте лишь зверей внутри себя!

Если человек сволочь, то какое мне дело до его национальности?

Пою и пью,
Не думая о смерти,
Раскинув руки,
Падаю в траву,
И если я умру на белом свете,
То я умру от счастья, что живу.