Из-за тридевять земель...
Он стоял у калитки, припорошённый снегом, в потрёпанном плаще, с посохом в руке и усталыми глазами, в которых светилось что‑то упрямое. На плече у него висел старый мешок, а рядом, уткнувшись носом в снег, дремал худой пёс.
-Прости, что не в золоте и не на коне, — тихо сказал он,
встав на одно колено.
-Но я шёл к тебе через леса и горы,
Где ветер бушует и сбивает с ног.
Через чужие города, где не знают меня.
Всё золото мира не стоит огня,
Что грел меня в стужу. Я сбил сапоги.
И ноги стёр до крови. Но я дошёл до тебя.
Ты меня береги.
Она замерла на пороге, не зная, смеяться ей или плакать. Столько лет она представляла, как под Новый год распахнёт дверь и увидит сверкающие доспехи, гордое лицо, услышит торжественные слова… А вместо этого — усталый путник.
Но потом она вдруг улыбнулась — так искренне.
-Зато ты настоящий, — прошептала она и распахнула дверь шире. — Заходи. Здесь тепло. И чайник уже кипит.
Он шагнул через порог, стряхнул снег, а пёс тихонько тявкнул. В доме пахло чистотой и хлебом, и этот запах был куда дороже любого золота.
— Расскажи мне про своё царство, — попросила она, ставя перед ним кружку горячего чая. — Про тридесятое, про дороги, про то, что видел по пути.
И он начал рассказывать — не о битвах и коронах, а о простых вещах: как на рассвете туман стелется над рекой, как в маленькой деревне старуха дала ему краюшку хлеба, как звёзды над пустыней кажутся такими близкими, что хочется дотянуться рукой. И с каждым словом её дом становился чуть больше, а мир — чуть чудеснее.
А когда он закончил, она тихо сказала:
— Знаешь, я столько лет ждала принца… А оказалось, мне нужен был просто тот, кто дошёл. Кто не сдался. Кто пришёл сквозь все тридевять земель — ради меня.
Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что‑то тёплое.
— Я больше никуда не пойду, — спокойно произнёс он. — Я уже пришёл.
За окном кружился снег, укрывая землю белым покрывалом, а в доме было тихо и светло. Сказка не всегда приходит в золочёных латах. Иногда она стучится в дверь в старом плаще, с дорожной пылью на сапогах — и оказывается самой настоящей.