Ныне мне открылась истина, прозрачная и жестокая: в подлунном мире нет прекрасных мужчин, но есть Женщина — как абсолют, как завершенный чертеж Творца.
Долгие годы — едва ли не две трети моей юной жизни — эстетика плоти не занимала моего ума. Была ли я миловидна? Вопрос сей казался лишенным веса. В дореволюционном детстве моем, длившемся до четырнадцатой весны, зеркала молчали. Матушка не расточала комплиментов; мнилось, она с некоторой тревогой и тайным неудовольствием взирала на плод своего материнства. В нашем доме, среди строгих книг и тяжелых портьер, красота как категория оценки внешнего человека попросту не существовала.
Я росла в тени двух братьев, старшего и младшего, и признавала лишь общество мальчишек. Я носилась вместе с ними по булыжной мостовой, точно охваченная лихорадкой; мы предавались шумным, воинственным играм, строили иллюзорные замки из обломков старого быта, и более всего на свете я презирала поражение. В этих дворовых мистериях я неизменно принимала скипетр. Мальчики безропотно подчинялись моему неженскому деспотизму, не помышляя о доминировании. Напротив, они с каким-то благовейным упоением исполняли мои командирские прихоти.
Чопорные старухи, неподвижно сидевшие на скамьях у парадного, крестились и шептались, уязвленные моей ролью вождя. Их возмущало, что Девица — о, это святое для них слово! — с яростными криками нарушает покой улиц, пренебрегая кодексом скромности и тишины. Матушка же, сколько хватало сил, держала оборону против этих мещанских упреков: «Сорвиголова! Гусар в юбке! Разбойница! Где ваше воспитание? Уймите её, пока не поздно!..» — неслось нам вслед.
В отрочестве ко мне пришло внезапное, почти мистическое прозрение: то, в чем природа отказала нам при рождении, дух человеческий способен исправить и пересоздать. То была строгая, холодная логика, воспитанная нелюбимыми шахматными партиями со старшим братом. Я безмерно скучала над доской, но непреклонный авторитет брата не позволял мне сдаться без боя. И все же это привело к лучшему: геометрия черных и белых фигур научила меня стратегии бытия.
Надо признаться, я никогда не молилась на идол внешней красоты. Однако, повинуясь инстинкту или незрелому примеру кузин, в двенадцать лет я совершила первый ритуал: остригла кончики своих и без того куцых ресниц. Девочки уверяли, что из этого сечения родится их небывалая густота. О, чудо наивной веры — они действительно проросли гуще!
В четырнадцать лет — новый бунт, новая трансформация: я собственноручно изменила изгиб своих бровей. Матушка, погруженная в свои думы, не заметила этой метаморфозы, пока я сама не призвала её к ответу. Расспрашивая её, что же изменилось во мне, я видела лишь её растерянность — она не узнавала прежних черт своей дочери.
Но именно с этого четырнадцатого лета матушка впервые взглянула на меня как на женщину. Для меня были выписаны изысканные шелковые блузы с кулисками, изящные костюмы из тончайшей шерсти, нарядные ботильоны и — о, венец девичьих грез! — коробка дорогой парижской косметики.
Прогресс свершился. Матушка поняла: пробил час. Какое время, спросите вы? Время Великого Перелома.
Ни для кого не тайна, что румяна и белила способны творить алхимию: из блеклой, полупрозрачной дурнушки вылепить эффектную, роковую красавицу. И все же красота — лишь условный знак, иероглиф, который каждый читает по-своему.
Для меня истинная красота — это симфония душевной гармонии и высокое искусство нести себя миру. А внешняя оболочка… она обретается лишь как сопутствующий продукт, как эхо, рожденное любовью, милосердием и абсолютным, чистым счастьем.
Из дневника прошлых лет. О своеволии и созидании
© Эльвира Шэр 23
