Был тот редкий час между грозой и тишиной, когда небо ещё помнит тяжесть туч, но уже улыбается солнцем сквозь разрывы облаков. Сад после ливня дышал влажной свежестью, и каждая травинка дрожала, роняя алмазные капли на тёплую землю.
Они сидели на старой деревянной скамье, покрашенной выцветшей голубой краской. Её босые ступни касались мокрой травы:
— Знаешь, -сказала она тихо, поднимая лицо к ветру, — а ведь дождь пахнет свободой.
Он не ответил сразу. Смотрел, как стекает вода с кончика ветки черемухи, и улыбался той улыбкой, которая не говорит ни «да», ни «нет», а просто живёт на губах светом. — Нет,- поправил он мягко, почти шёпотом. — Дождь пахнет тем, что можно начать сначала.
Между ними не было спешки. Только птицы завели свою переливчатую трель — так чисто, будто кто-то настроил скрипку и забыл её в кустах жимолости. Эти звуки вплетались в паузы их разговора, делая его ещё прозрачнее.
— Помнишь, как мы боялись первого нашего дождя? — спросила она, и в голосе её плескалась робость, похожая на одуванчиковый пух. — Стояли под козырьком, смотрели в разные стороны, а внутри всё дрожало от одного только присутствия друг друга.
— Боялись не дождя,- покачал он головой, замечая, как упавшая капля пробежала по её волосам.- Мы боялись, что это пройдёт. Что кто-то скажет: «Это просто погода, просто лето, просто совпадение».
Она повернулась к нему. Глаза у неё были цвета промокшего асфальта — серые с неожиданными золотыми искрами, будто в них застыли кусочки того самого солнца, что пробивалось сквозь тучи.
— А теперь?
Он долго молчал. Так долго, что ветер успел- несколько раз перевернуть мокрые листья клёна белой стороной вверх.
— А теперь я знаю, — произнёс он наконец, и голос его был ровнее, чем у озера в безветренный день.-Любовь — это когда дождю всё равно, а тебе — нет. Когда можешь уйти, но остаёшься, потому что именно здесь — твоя сухая земля.
Она ничего не ответила. Просто положила ладонь на его ладонь — легко, как бабочка садится на листочек. И этого хватило.
А в небе тем временем распахнулась двойная радуга. Одна — яркая, почти дерзкая, вторая — бледная, воздушная, как намёк на то, что чудеса умеют повторяться. — Смотри,- прошептала она, не отрывая взгляда от переливающейся дуги. — Это она для нас. — Нет, — мягко возразил он, и в его смехе зазвенели те же ноты, что и в соловьиной трели. — Это мы — для неё. Чтобы было кому смотреть.
И они сидели так до тех пор, пока первый вечерний комар не заныл над ухом, а радуги не растаяли в сумерках, оставив после себя только запах мокрой земли, тишину и два сердца, которые бились в одном ритме — спокойно, нежно и совершенно невесомо, как облака в вышине.
© Амалия Сирин Исраилова 377
