Сергей Летов (брат Егора Летова) прямо пишет: «Общение с Курехиным произвело на Дугина просто ошеломительное воздействие». Дугин сам неоднократно называл этот период (1995–1996) очень важным для себя, а Петербург — «городом Курёхина». После смерти друга он писал эссе «418 масок субъекта», где описывал Курёхина как фигуру тотального проекта, выходящего за рамки искусства и политики.

Курёхин воплощал для Дугина идею синтеза искусства, политики, мифа и магии — именно то, что они вместе сформулировали в «Манифесте новых магов» (1995). Курёхин подтолкнул Дугина к более радикальному выходу за пределы чистой теории: от кабинетного евразийства к публичным акциям, маскам богов, телешоу с топором, агитации в вузах. Это был период, когда Дугин впервые почувствовал вкус массового перформанса и медийного радикализма.

Курёхин помог Дугину увидеть кризис постмодернизма не только философски, но и через призму витальности/дегенерации. Многие комментаторы отмечают, что дружба с Курёхиным укрепила в Дугине убеждение в необходимости «новой магии» как синтетической дисциплины (политика + искусство + оккультизм). Это отразилось в поздних текстах Дугина о поп-культуре и знаках времени — одна из его книг даже посвящена памяти Курёхина.