Вадим Петрович вышел на балкон, когда небо было еще серым, безразличным. Холодно. Он закурил, пряча огонь спички в ладонях. Внизу, у подъезда, на скамейке сидел человек. Рядом на бетоне стояла бутылка пива. — Рано вы, — сказал Вадим Петрович, не ожидая ответа.
Человек поднял голову. Лицо молодое, но глаза уставшие, словно он видел уже слишком много горизонтов. — Да так, — отозвался человек. — Не спится. Выпил немного.
Вадим Петрович спустился. Ноги в тапках скользнули по ступенькам. Он подошел к скамейке, присел на краешек. — Капитан, что ли? — спросил Вадим Петрович, кивая на форму, в которой был тот, хотя формы никакой не было, просто куртка морского пошива. — Был капитан, — усмехнулся человек. — Яхты водил. Тридцать метров длиной. Атлантику пересекал. — Страшно? — Бывает. Кит всплывает рядом… Хвостом махнет — и нет тебя. А так — ничего. Волны серые, свинцовые. Небо да вода.
Вадим Петрович посмотрел на восток. Там, низко над крышами, висела Венера. Свет была чистый, голубой, с какой-то странной внутренней искрой. — Серебризна, — вдруг сказал Вадим Петрович. — Что? — не понял капитан. — Свет. У него серебризна. Слова такого нет, а оно просится.
Капитан отхлебнул из горла, поморщился. — Слова… Мы их много знаем. А толку? Вот я двадцать пять раз земной шар окрутил. Пятьсот Америк видел. А теперь… — он махнул рукой на подъезд. — Мансарду латаю. Беседку крашу. Жена сериалы смотрит. Смысл где, Вадим Петрович? — В чем же он, по-вашему? — Не знаю. В полудреме думаешь: вот оно, сейчас пойму. А утром — опять мотор чинить, опять мастера искать, опять деньги считать. Мелочи накапливаются. Как песок в ботинке.
Вадим Петрович вспомнил утром жену. Она сказала тихо: «Кешка умер». Попугай. Жил десять лет. Пел нехитрую песенку. Вадим Петрович тогда ничего не почувствовал. Только черный вихрь в голове на микросекунду. А теперь вот стоит, курит, и кажется ему, что не покурить он вышел, а попрощаться с чем-то. — Вы любите Чехова? — спросил вдруг Вадим Петрович.
Капитан удивленно посмотрел на него. — Писателя? В школе проходили. «Каштанов», что ли? — «Старость» почитайте. Там два старика едут на кладбище. Один был мошенник, другой — архитектор. Вспоминают прошлое. И один говорит: «Как ни противно прошлое, но оно лучше, чем это». И показывает на свои седины. — Это про нас? — усмехнулся капитан. — Про всех. Мы ведь тоже едем на кладбище. Только пока не знаем, где оно.
Помолчали. Венера стала бледнеть, растворяясь в наступающем дне. Где-то далеко загудел трамвай. Раньше в трамваях философы ездили, думал Вадим Петрович. А теперь машины. Миллион машин на миллион людей. Каждый в своей коробке, один. — Пойду я, — сказал капитан, поднимаясь. — Жена заругается. Скажет: опять пил с утра. — Идите.
Капитан постоял, поправил куртку. — А насчет серебризны… Вы правы. Похоже. Холодный такой свет. Не греет. — Не греет, — согласился Вадим Петрович.
Капитан ушел, шаркая ногами. Вадим Петрович докурил, бросил окурок в урну. Поднялся к себе. На холодильнике, на самом верху, стояла пустая клетка. Дверца открыта. Жердочка пуста.
Он прошел на кухню, включил чайник. Жена спала. В квартире было тихо. Тот самый момент, когда еще можно плакать, если очень захотеть, но уже стыдно, потому что никто не видит.
Вадим Петрович сел за стол, придвинул блокнот. Взял ручку. Подумал, что надо бы записать этот свет, и капитана, и клетку. Чтоб вспомнить, когда перестанут посещать мысли.
Написал: «Утро. Венера. Серебризна».
Потом зачеркнул «Серебризна». Подумал, что это глупо. Не литературно.
Вздохнул, закрыл блокнот. За окном начинался обычный день. Где-то ремонтировали дорогу, стучал перфоратор. Жизнь продолжалась, равнодушная и громкая.