Она смотрит, как её пятнадцатилетний сын ест бутерброд, стоя у открытого холодильника. Крошки сыпятся на идеально чистый пол, холодильник гудит, выпуская холод. Ее хочется захлопнуть этот холодильник с грохотом, вырвать у него бутерброд и плюнуть в него злыми словами о том, какая он свинья и как не ценит ее труд… А он сжался бы, как сжималась когда-то она, и цикл продолжился бы. Потому что травма — это призрак, который вселяется в детей, если не запереть дверь… Но она молчит. Она пытается запереть дверь. Она видит не сына. Она видит себя.
Вот она стоит в такой же полосатой пижаме, лет семи, у старого, облезлого «Минска», который гудит громче, чем трактор. В животе урчит, но открыть дверцу страшно. Потому что мама вечно на работе, а отец пьян. А значит, даже маленький лучик из холодильника может стать поводом получить ремня.
У Питера Фонаги, британского психоаналитика, есть гениальная концепция о рефлексивной функции (или ментализации). Она о том, как мы осознаем боль, но не передаем её в руки своих детей, словно раскаленный уголь. Про то, что рефлексируя, мы строим для них «безопасную гавань» из обломков собственного кораблекрушения. Про готовность «видеть себя со стороны, а других — изнутри», про возможность выйти из режима выживания в режим наблюдения… Мы закрываем дверь, чтобы увидеть «душу за поведением» и поместить чувства другого в контекст реальности.
Если представить, что наше прошлое — это разбитая ваза, то низкая рефлексия заставляет нас наступать на осколки и ранить ими своих детей. А высокая рефлексия — это искусство Кинцуги: мы склеиваем осколки золотым лаком понимания. Ваза становится крепче и ценнее именно в местах разломов. Согласно исследованиям Фонаги, те родители, которые в детстве столкнулись травматичным опытом (травма, насилие, пренебрежение), но ментализировали его («отец пил, мать работала на двух работах, но она не бросала меня, просто другого выбора не было»), смогли остановить бесконечный цикл травмы и не передали ее своим детям.
Все дело в том, что травма, особенно та, что происходит в отношениях со значимым взрослым (насилие, пренебрежение, эмоциональная холодность), наносит удар именно по механизму ментализации. Если взрослый, который должен давать безопасность, сам является источником угрозы, то попытка понять его намерения («папа бьет меня, потому что любит?») приводит к невыносимому когнитивному диссонансу. Психика, чтобы защититься, делает радикальный шаг: она отключает функцию ментализации. Собственный внутренний мир становится чужим и пугающим, а чувства, связанные с травмой — невыносимыми и плохими. Ребенок теряет контакт с самим собой, границы размываются, возникает путаница между «Я» и «Не-Я», своим чувством и папиным/маминым. И психика откатывается к более примитивным способам понимания мира, где нет пространства для сомнений или другой точки зрения: «Я чувствую себя никчемным, значит, я и есть никчемный».
Навык ментализации (рефлексивной функции) — это наш предохранитель и психологический иммунитет, который включает в себя: 1. Понимание себя: «Я сейчас хочу кричать потому, что я устала и чувствую себя невидимой, а не потому что я злой человек». 2. Понимание других: «Он крошит на пол и не закрывает холодильник не потому, чтобы наказать меня, а, возможно, потому что о чем-то глубоко задумался». 3. Осознание разницы: Понимание того, что внутренний мир другого человека — это не то же самое, что твой. Его мысли и чувства могут кардинально отличаться от твоих предположений о них.
Рефлексивная функция— это «мышца» эмпатии. «Укрощение» прошлого лишает его власти над настоящим. Мы перестаем быть «сломанными детьми» и становимся «понимающими взрослыми». И это не столько прощение пьяного отца и вечно отсутствующей матери (ведь они просто выживали, по-другому было нельзя), сколько про возможность забрать с собой ту маленькую, голодную девочку в новую, спокойную жизнь, где подростки могут есть бутерброды где хотят и когда хотят.
«Сделай мне тоже, а? — просит она, вместо того чтобы сорваться на крик. Он кивает, жуя на ходу. Она садится за стол и буквально физически чувствует, что может выдержать и крошки на полу, и забытый свет, и подростковый пофигизм. Потому что если нить ментализации сейчас оборвется, тьма детства снова затопит ее: заткнёт уши ледяным ужасом и заставит сердце колотиться в ритме отцовского ремня. Она делает вдох, смотрит на его взлохмаченный затылок, и… не позволяет призраку сесть за стол. Место занято. Ею самой и ее сыном…
Клинический психолог