В мире растений есть кактусы, которые выживают в пустыне, и орхидеи, что умирают от сквозняка. В мире людей-нарциссов та же история.

Герберт Розенфельд, британский психоаналитик, первым разделил нарциссизм на две формы: либидинальную (самолюбование) и деструктивную (агрессивное обесценивание). Он ввел понятия нарцисс «толстокожий» и «тонкокожий», показав, что нарциссизм — это не просто «либидо, направленное на себя», а сложная система защиты от зависти и страха зависимости. До Розенфельда нарциссов считали просто «влюбленными в себя».

Представьте семейный ужин. И кто-то говорит, что салат слегка пересолен. Как реагирует «тонкокожий» нарцисс? «Понятно. Значит, я всё порчу. Мой салат — отвратителен, как и всё, к чему я прикасаюсь. Я просто испортил всем вечер. Простите за моё существование». И…уходит в себя или рыдать в другую комнату, хлопнув дверью. «Тонкокожий» нарцисс — это бункер с тревожной кнопкой. Это обнаженный нерв, обернутый в колючую проволоку. Он в осаде, и видит угрозы везде. Он будто лишен верхнего слоя эпидермиса, и малейший сквозняк (критика или холодный взгляд) причиняет ему невыносимую боль. Его главный жизненный режим — «бей или беги», включается от звука дыхания в его сторону. Его защита — это проективная идентификация, а оружие — пассивная агрессия, намёк и виртуозное чувство вины. Общаться с ним порой — это как пытаться сделать массаж человеку, у которого всё тело в синяках. Это скрытая грандиозность. Он не говорит «я великий», он думает: «я настолько особенный, что мир обязан обращаться со мной «по-особенному».

Как мы узнаем «толстокожего» нарцисса на ужине? Он три раза перебьет всех за вечер и съест последний кусок торта, никого не спросив. А если кто-то возмутится, то он искренне не поймет, в чем дело: «Ну съел я торт, сбегай за ещё одним, если тебе надо, в магазине их полно». «Толстокожий» нарцисс — это бронелимузин с тонированными стёклами. Он едет по жизни, не замечая, кого обрызгал грязью или прижал к обочине. Его «величие» — это просто данность, как гравитация, а мир — декорации, которые иногда нужно поправлять. Он использует в качестве психологической защиты «всемогущую интроекцию», «проглотывая» всё хорошее, что есть в мире, с уверенностью, что это принадлежит ему. Зачем помнить законы или замечать чужие чувства, если мир вращается вокруг твоего «Я»? Он не чувствует тонких намёков, потому что его система восприятия настроена на частоту громких похвал и полного подчинения. Его нарциссизм — это тяжёлая, непробиваемая броня из грандиозности. Его девиз: «Если я этого не вижу, этого не существует. А если существует — надо давить». Он, как дуб, сломанный ураганом в детстве и выросший криво, но твёрдо уверенный, что это все остальные деревья растут не под тем углом к его величию.

Откуда берутся нарциссы? «Тонкокожий» нарциссизм часто рождается там, где ребенка любили не самого по себе, а как «функцию» или «витрину», когда восхищались его талантами, красотой или умом, но абсолютно игнорировали его слабости, страхи или обычные человеческие потребности. Его ставили на высокую колонну, где он чувствовал себя особенным, но при этом ужасно боялся упасть. Ведь если он проявит слабость или ошибется, «любовь» исчезнет. У него не формируется «защитный слой кожи», потому что его чувствительность — это радар, настроенный на то, чтобы вовремя заметить разочарование в глазах другого.

«Толстокожий» нарцисс часто вырастает в среде, где нуждаемость была приравнена к гибели или позору, где был доминирующий или жестокий родитель. Представьте младенца, который плачет, но к нему никто не подходит. Или подходит тот, кто эмоционально холоден, как не живой. Чтобы не умереть от отчаяния и голода по любви, психика ребенка совершает «самозванный переворот». Он как бы говорит: «Мне никто не нужен. Я сам себя накормлю, сам себя утешу». Ребенок понимает: чтобы не стать жертвой, нужно стать молотом. Он надевает «толстую кожу» как трофейную броню своего родителя и «усыновляет» сам себя. Его грандиозность — это галлюцинация о том, что он самодостаточен. Он выключает чувства, чтобы больше никогда не испытывать боли от того, что его бросили.

Розенфельд считал, что оба типа нарцисса смотрят только в своё отражение. Но первый всматривается в него, ища трещины от вражеских взглядов. А второй — просто любуется, даже не запоминая, что отражается вокруг. Оба живут в зеркальном зале собственной значимости, но в разном освещении: один — при тусклом, мерцающем свете вечного страха, что свет вот-вот погаснет, а другой при ярком, ослепляющем свете своей грандиозности. Оба страдают, но по-разному: один — от скуки, когда мир не ломается под его напором. Другой — от вечного холода, ведь зеркала не греют. Особенно, если они возведены из зеркальных осколков, которые ранят руку любого, кто осмелится к ним прикоснуться…

Клинический психолог