Ой, зачем меня назвали Верою,
Научили не стонать от боли.
И не Верой я была, а вербою,
Вербою, растущей в чистом поле.

Верба-вербочка, а стужа кончилась,
От дождя она к земле склонялась,
Не жалею я того, что кончилось,
Жаль что ничего не начиналось.

Зря блестела я порой несладкою,
Как слезинка посредине мира,
И встречала я улыбкой слабою,
Все ждала, ты шел куда-то мимо…

…И кричали враги потрясенные:
«Может, русские заколдованы?!
Их сожжешь огнем, а они живут!
Их пронзишь стрелой, а они живут!
Их убьешь сто раз, а они живут!
А они живут и сражаются!..»

Вновь приходит зима в круговерти метелей и стуж,
Вновь для звезд и снежинок распахнуто небо ночное…
Все равно я дождусь! Обязательно счастья дождусь!
И хочу, чтобы вы в это верили вместе со мною!

Я не скрываю: я тогда был верующим — верующим Сталину, в Сталина. Это была именно Вера — со своими святыми, мучениками, заповедями. У нас тогда даже клятва была мальчишеская во дворе: «Честное ленинско-сталинское всех вождей». Мы были счастливы счастьем незнания. Потом, узнав, я ужаснулся. Особо меня потрясло, что даже когда не успевали город защитить, заводы вывезти — расстрелять заключённых успевали всегда.

До лета- тонны снега и морозы,
Метели, Рождество и мишура,
Продрогшие от холода берёзы,
И ждущая подарков детвора.
До лета — непрерывная дорога,
Из взлётов и падений, погоди,
Исчезнет неизменная тревога,
До лета — вера в чудо и дожди.