Благословенны те, кто учат людей любить.

Ибо ни у кого сердцевина не переливчата так, чтоб заставить полость в груди заполниться обещанием

вечности.

В тебе вечность. И больше нет. Не найти. И искать не буду.

Любовь к человеку, не к собственным от него ожиданиям, не к своим страхам в его лице, не к своим планам на будущее и спокойную старость, а именно к человеку, редка невероятно. И ярлыков на себе не терпит.

Бывают мамы, которые любят детей, бывают дети, которые действительно любят родителей, а не свои комфортные ощущения детства или безопасности в малом возрасте, но в обоих случаях — это редкость. И любят там не потому что «мама» или «сын», а потому что любить умеют, нежность испытывая к существу, а не родственному статусу.

Я: Зачем вы приходили в церковь?
Он: Люблю. Церкви меня успокаивают. Дева Мария у вас замечательная. В некоторых соборах я б прямо жил. Знаете, вероятно, из меня вышел бы неплохой священник, есть у меня даже ощущение, что я им был. В детстве я, право, не знал, кого предпочесть — Медузу Горгону из павильона или Деву Марию из фамильной часовни. Это было огромной дилеммой, пока до меня не дошло, что можно любить обеих. И что обе по сути — одно лицо.

Ева,
таким хрупкошеим
и тонкокостным,
таким
пуховолосым
девочкам
со сливочной
гладкостью
плеч
и лодыжек
никем и нигде
не разрешалось
плакать
от страха.
… показать весь текст …

Любое снисхождение начинается с безжалостности к себе. А пока вы себя жалеете, пока вы потворствуете своим животным склонностям к лености мысли, к зависти, страху и примитивности, пока вы требуете, чтоб и другие любили вас вот таким подарком — к вам способен пробиться только кнут. Воин себя не жалеет, себя жалеет раб.

Иссушающий,
это так жалко,
что не достойно жалости
даже еврейского Яхве.
Господь ли наказывает,
за величайшую…
за нехватку бесстрашия.
Как же мне протянуть-то,
упавшей,
без снисходящего
твоего
Бессердечия?
Когда сердца нет
и не было вовсе —
… показать весь текст …