Трудновато живется на свете
Без весеннего солнца лучей.
Все как будто бы чьи-нибудь дети
Только ты — самый глупый — ничей

Сходу вспомнилось раннее детство
Где от всякого страшного зла
Нас спасало простейшее средство —
Громче плакать. Чтоб мамка пришла.

Ретро
Скоро финиш. До конца сеанса
Никого, пожалуй, не спасти…
«Верещагин! Уходи с баркаса!»
Не уйдет. Нам тоже не уйти.

За окном светлеет.

Притворюсь, что сплю.

Она меня жалеет.

Я ее люблю.

Налево — ад. А в рай идти направо.
Метнулся в рай, споткнулся и упал.
Разбил коленку. Сильно так, кроваво.
И на раю настаивать не стал.

Свернул налево… Метров десять где-то
Хромал до чорных адовых дверей.
Звоню. «Кто там?» — «Ну, как сказать, ну, это…
Клиент, кароче» — «Заходи смелей!»

— «Так ты поэт? Вот чистая рубаха.
Перо, тетрадь и прочий инвентарь.
И милости прошу!». Я аж вспотел от страха.
Гляжу — аптека, улица, фонарь…

Бывает, поезд встанет вдруг в тоннеле,
И в этой невозможной тишине
Все думают о том, что не успели
Пожить как следует… И лица их в окне
Желтеют отраженьем смертной муки,
Пока не захрипят под потолком,
Из машиниста извлекаясь, звуки:
«Не ссыте. Щас поедем. Все пучком…»

.
Без чемоданов и поклажи
В красивой форме темно-синей
Проходят мимо экипажи
Таинственных авиалиний.
Тех линий, что нанесены
На человеческой ладони,
Что спят пока и видят сны
В снаряженном судьбой патроне.
.