увы, но он непоколебим
и горд. во взгляде его сердитом
читаю имя свое петитом
и чуть заметное «мы скорбим».
мы снова жанрами не сошлись:
он чинит розги, глядит серьезней, —
но брюхом вниз из-за чьих-то козней
на сцену рушится с бранью поздней
и обрывает кусок кулис.
он зол, и мутны его белки.
он хочет к той, из отеля «плаза».
она мила и голубоглаза
Не спускался он. Просто сидел, наблюдая,
Как в 5D-за фальшивостью здешней игры,
Как начертаны грубо и тонно круги,
Где и шаг-не разбег, и конец-не до края,
И поблекшая гавань туманит мозги,
Размывая волной и рассыпано колким стекляром,
Зазеркального с хрупким таким, искаженным,
Буд-то ты в отраженном своем обнаженный,
Да продрогшим пред новым и честным началом,
И не понят, и в сути до вздоха сраженный.
Наблюдал, поедая без хруста попкорн и арахис,
В ожидании новых моментов для выкрика «бис»
И тяжелых с каймой-ободками кулис,
И вот после нашего с братьями выступления я подошел к углу сцены и сказал: «Вы прекрасны! Хотелось бы мне, чтобы прошлое вернулось. С моими братьями у нас были волшебные моменты, и с Джермейном тоже. Но, что мне по-настоящему нравится (и тут Нельсон просовывает мне в руку шляпу), так это новые песни.
—Я резко повернулся, схватил шляпу и начал двигаться в жестком ритме «Билли Джин»; я видел, что зрителям очень нравится. Братья сказали, что они толпились в кулисах, наблюдая за мной с открытыми ртами, а родители и сестры сидели в зале. Но я только помню, как открыл глаза в конце и увидел поднимающееся, аплодирующее море народа. Меня переполняли противоречивые чувства. Я знал, что выложился целиком, и мне было хорошо, очень хорошо. Но в то же время я чувствовал внутреннее разочарование. Мне хоте…
Выступление все еще угнетало меня, и я не чувствовал себя удовлетворенным до тех пор, пока один малыш не подошел ко мне за кулисами. Ему было около десяти лет, и он был одет во фрак. Когда он смотрел на меня, его глаза блестели. Застыв на месте, он произнес: «Ну и ну, кто же тебя так научил танцевать?» Я рассмеялся и сказал: «Наверное, тренировка.»