Неспешно музыки начало… И дождь смывает все следы
осенней тяжести печали… Прозрачны мокрые сады.
И с нежностью слезы ребенка стекают капли по окну…
Тревоги тонкая воронка в себя вбирает тишину…

Последний лист уснул на ветке… Но миг, и он уже летит…
Роскошный, желтый, теплый, редкий… А сердце глупое болит…
А пруд в тумане полусонном под лодкой трепетно дрожит…
А дождь всё льёт. И город тёмный светлеет, светится, блестит…

Рояль поёт ноктюрн Шопена, с Души смывая тяжесть лет.
И вот летит она из плена за тучи, музыке вослед…

Кричат «не сахарный — не растаешь»,
«в стакане буря», «справляйся сам».
Скажи мне, друг мой, да что ты знаешь
про этот самый чужой стакан?

не живя

не живя, продолжаем тащить на горбу
нелюбимых, работы и встречи.
нас потом похоронят в хорошем гробу,
но от этого что-то не легче.

исчезать — как прячется дождь в песок,
в разомлевшем от духоты июле.
поцелуй прощальный — всегда в висок,
или в лоб, как пуля.

круги под глазами, как знаки на тайном штрих-коде,
так хочется лечь и четыре столетия спать.
и дело не в том, что я прочно увязла в болоте,
а в том, что я стала к этому привыкать.

пауза. ты смотришь в чашку с чаем.
я считаю трещинки на блюде.
люди не встречаются случайно.
мы с тобой, наверное, не люди.

Погода такая, что хочется сдохнуть.

А водка такая,

Что хочется жить,

И встретить мужчину,
И, тронув за локоть,

Сказать: «Кучерявый, давайте дружить!»

Не люблю вспоминать. Не научена.
Время — хлеб: отрезаешь ломоть.
Как бы ни было сердце измучено,
Перемелешь, и дальше молоть！
И живёшь, словно набело, начисто,
Словно не было силы иной.
Только изредка вдруг обозначится,
Будто кто-то стоит за спиной.

Сорок — старость молодости; пятьдесят — молодость старости.

Равнодушие — это благоразумие. Не шевелитесь — в этом ваше спасение. Притворитесь мертвым, и вас не убьют. К этому сводится
мудрость насекомого.

Некоторые мысли — те же молитвы. Есть мгновения, когда душа, независимо от положения тела, — на коленях.