Poisivy

Отвергнутый мужчина, как и отвергнутая женщина, выбирает модель поведения согласно внутреннему мироощущению. Но есть одна модель, которая выглядит для меня однополой- сучка. Мужчина-сучка будет лаять о пороках отвергнувшей и скулить, прижимаясь к любым ногам, что растут из-под юбки… Не путать с мужчиной-щенком… тот будет тыкать носом в колени любимой до очередного встрепывания ушка и лакать снисходительную терпимость с её рук. И это вызывает куда больше уважения, нежели… ну, вы поняли…;)

Я не успела сделать себе тату. Теперь уже поздно. Но если бы сделала, то это была бы крохотная надпись над левой грудью: «non dolet». Реаниматор, надеюсь, понял бы…

Если нет тепла внутри,
то снаружи быть обязано…
Так гори же всё, гори…
мало дел, да много сказано.
Пеплом посоли мне хлеб
на закуску к горькой правде
И проветри мрачный склеп,
что в душе моей наладил…
Снегом замети пути,
льдом закуй немое сердце…
Только верить запрети,
что смогу я отогреться…
И на цепи посадив
ключ воткни в слепой сугроб…
… показать весь текст …

Море… К концу августа все, наверное, подустают от этой темы, а я устала о нём мечтать. Казалось бы, до ближайшего пляжа час езды с комфортом, а мечты так и остаются мечтами… Причины не так важны, как то, что их можно было при желании опустить и, побросав минимум текстиля в багажник, рвануть на Море.
Я люблю ходить на пляж непременно вечером и ночью. Ночью, естесственно, плавать топлесс. А вечером… вечером лежать в позе выброшенного на берег кита, только брюшком кверху, раскинув руки и зарыв ладони в галечку… чтобы ножки по щиколотку ласкала набегающая волна. Лизь… лизь…лизь… будто верный пёс, видимый из космоса, лижет холодным языком горячее тело невидимой из космоса хозяйки. Я люблю Море… и верю в такие моменты, что и оно меня любит. А взаимолюбящие когда-то обязательно встретятся.
Обязательно…

…и я бегу… бегу в эту спасительную тоску по тебе, потому что там всё знакомо…

И не буду я больше писать писем. Зачем сообщать кому-то, что я меняюсь? Если я меняюсь, я уже не тот, кем был, я уже кто-то другой, и, стало быть, у меня нет знакомых. А чужим людям, людям, которые не знают меня, я писать не могу.

Она чахла синицей в руках,
Пока грезил Он о журавлях,
А о Ней всё мечтал другой,
Свою птичку прижав ногой…

Интересно, те, кто так прославляет правду, сохранит ли душевное равновесие хотя бы с недельку в условиях тотальной, всеобъемлющей, беспрекословной правды?

Я пишу молоком на листе пастилы-
(Добралась до кисельного берега):
«У меня все прошло, ничего не болит…
Но… всё чаще стучится истерика.
Страх скребет когтем где-то в районе души
И садятся сединки на голову…
Если можешь писать, то, прошу, напиши,
Что я справлюсь и всё будет здорово.
Если хочешь смолчать, то сожми кулаки
И пошли мне лучи обновления…
Я пишу тебе с берега сладкой реки.
Закругляюсь… Тут скоро затмение.»

Уходят-приходят… а ты такая «ой, здрасти! Проходите, ваш чай за пару лет даже не остыл». Так? Х*юшки! Раз уж пришел, то вон чайник, заварка, сахар… а я в соседней комнате жду свой чай и объяснений. Ибо гордая, да! И живая… и с чувствами.