Напевает незримая осень
Заунывные песни свои.
С тихим шелестом катятся слёзы
Сквозь туманные неба слои.

Только солнце стремится упрямо
Обогреть увяданье лесов,
Из-за туч, как из божьего храма,
Направляет поток огоньков.

Гонит прочь клочья туч, что нависли,
Чтоб пурпурные ленты лучей
В лужах вспыхнули сотней свечей…
… показать весь текст …

А давай помолчим, будем слушать шуршание листьев
Ведь недолго и дым, унесет все в небесную даль
С каждым следующим днём, всё становится тише и тише
Это лето ушло и его нам немножечко жаль…
Будет ветер бродить опустевшими скверами молча
Тихо плакать дождем, наступая на лист под ногой.
Отзовётся тоской в небесах чуть заметная горечь.
Где-то там в глубине нам оставит прощания боль.
А давай помолчим …

А нам всегда чего-то не хватает:
Самую малость, капельку, чуть-чуть…
Узнать бы, где «чуть-чути» обитают…
Да заготовить их… на весь свой путь!

Закрыть бы в банки, как варенье в зиму,
Чтоб после, когда надо, доставать…
Но миссия, увы, не выполнима:
Никто не знает, где их отыскать…

«Чуть-чути» и хитры, и осторожны:
Их голыми руками не возьмешь…
Да и в перчатках — тоже невозможно…
Их днём с огнём, похоже, не найдёшь!
… показать весь текст …

Наверно, дождь для того, что б бежать, прячась от холодных капель. Наверно, дождь для того, чтоб скучать, а может быть даже чтоб плакать.

А может дождь бля того чтоб раскрыть зонтик яркого цвета. Ну и еще что б напрочь забыть, что осень хуже, чем лето.

Что бы гадать по лужам о том, сколько еще отмерит
этот год счастья. А потом в это во всё поверить.

Что бы бродить и брызги считать, те что вдруг стали лужей.
И что бы вспомнить, как надо мечтать. И.
научиться слушать…

Когда учишься плавать, очень страшно почувствовать что
Больше нет дна — твердой основы для того что бы дышать…
И только научившись, понимаешь, дно не обязательно для дыхания…
Что внутренние опоры важнее внешних!

И как много паники, у тех кто потерял близких, работу, семью или стал инвалидом — казалось бы вот он конец!
Но это не так, можно дышать и без твердой основы, правда понимают это не все, и кто не понял тот задыхается от простой,
Заурядной
Паники.
Потому что не научился плавать — не создал внутренних опор.

Чем ближе Новый год, тем быстрее летит время. Вроде бы не так уж давно было тёплое солнечное лето и совсем уж недавно осень — дожди, одетые в золото деревья, тихое шуршание листопада. Но не успели и оглянуться — листья опали, день стал короче и воцарился хмурый тёмный ноябрь. А вскоре как-то незаметно, тихонько, исподволь его сменил декабрь и начал всё быстрее и быстрее отсчитывать свои короткие денёчки… И хоть декабрь не менее хмур и тёмен, чем ноябрь, но с его приходом что-то вокруг изменилось, засияло, заиграло, замерцало в ранних сумерках, переливаясь волшебным блеском — это зажглись в витринах магазинов, в окнах ресторанов, на площадях и перекрёстках разноцветные ёлки. И вмиг изменилось настроение, несмотря на сумрак и непогоду, на душе сделалось как-то радостно и празднично, а воздухе запахло мандаринами, хвоей и еще чем-то неуловимым, скорее всего, долгожданным Новым годом.

Старые дачи, одетые в август,
Яблок румянцем степенно зарделись…
Виден во всём скорой осени ракурс:
Кое-где листья уже пожелтели.

С зыбким дымком, вечерами, на плечи,
Тихо ложится ночная прохлада:
Зябко становится… и топят печи
Там по старинке, как раньше когда-то.

Вечером, при керосиновой лампе,
Пьют чай в саду из ромашки и мяты,
И в разговорах об Осени-даме,
Всё чаще слышатся нотки утраты:
… показать весь текст …

Скоро солнце уйдёт на ночлег…
Ждёт свой час молодая луна,
Когда вспыхнет господний ковчег
От огня золотого зерна…

А пока что она свысока
Смотрит томно на лес и поля,
На лугов расписные шелка,
На хрустальные вод зеркала…

Завитки облаков кружевных
Отдыхают на ложе небес…
Даже ветер любезно притих
В ожидании дивных чудес.
… показать весь текст …

Искусство отказа. В 8 веке китайская газета «Цзинь Пао» (Столичный вестник) возвращала рукописи с таким редакторским ответом:

«Преславный брат Солнца и Луны! Раб твой распростерт у твоих ног. Я целую землю перед тобой и молю разрешить мне говорить и жить.

Твоя уважаемая рукопись удостоила нас своего лицезрения, и мы с восторгом прочли ее. Клянусь останками моих предков, что я никогда не читал ничего столь возвышенного.

Со страхом и трепетом отсылаю ее назад. Если бы я дерзнул напечатать это сокровище, то президент повелел бы, чтобы оно навсегда служило образцом и чтобы я никогда не смел печатать ничего, что было бы ниже его.

При моей литературной опытности я знаю, что такие перлы попадаются раз в десять тысяч лет, и поэтому я возвращаю его тебе.

Молю тебя: прости меня. Склоняюсь к твоим ногам.
Слуга твоего слуги, редактор (подпись)».

В детстве мы счастливы потому, что не думаем об этом.