-- Когда выйдет приказ, -- провозгласил Домарощинер, -- мы двинем туда не ваши паршивые бульдозеры и вездеходы, а кое-что настоящее, и за два месяца превратим там всё в… э-э… В бетонированную площадку, сухую и ровную.
-- Ты превратишь, -- сказал Тузик. -- Тебе если по морде вовремя не дать, ты родного отца в бетонную площадку превратить. Для ясности.

Выбегалло был циник, и был он дурак. Этот Выбегалло заявлял, что все беды, эта, от неудовольствия проистекают, и ежели, значить, дать человеку все — хлебца, значить, отрубей пареных, — то и будет не человек, а ангел. Нехитрую эту идею он пробивал всячески, размахивая томами классиков, из которых с неописуемым простодушием выдирал с кровью цитаты, выпуская и вымарывая все, что ему не подходило. Стругацкие «Понедельник».

Жили-были в одном городишке два ассенизатора — отец и сын. Канализации у них там не было, а просто ямы с этим самым… И они, это самое вычерпывали ведром и заливали в свою бочку, причём отец, как более опытный специалист, спускался в яму, а сын сверху подавал ему ведро.
И вот однажды, сын это ведро не удержал и обрушил обратно на батю!!! Ну батя утёрся, посмотрел на него снизу вверх и сказал ему с горечью : — Чучело ты — говорит — огородное, тундра!! Никакого толка в тебе не видно! Так всю жизнь наверху и проторчишь !!!

— Уму непостижимо, — сказал Максим, — как это мы ухитрились проиграть войну при таком количестве техники на квадратный метр.
— А откуда ты взял, что мы ее проиграли? — лениво спросил Зеф.
— Не выиграли же, — сказал Максим. — Победители так не живут.

…Максим выключил приемник.
«— Не бесись, — сказал он. — Ничего я больше не хочу. И нечего на меня орать, сами виноваты, проспали свой мир,
массаракш, оскотинили, как последнее зверье! Что теперь с вами
делать? — Он вдруг оказался возле Гая, схватил его за грудь.
— Что мне теперь делать с вами? — Заорал он. — Что? Не знаешь? Что? Ну, говори!
Гай молча ворочал шеей, слабо отпихиваясь. Максим отпустил
его.
— Сам знаю, — угрюмо сказал он. — Никого нельзя
приводить. Кру
… показать весь текст …

Это очень грешно, но когда я с тобой, мне не нужен бог.

Моральные ценности не продаются. Их можно разрушить, купить их нельзя. Каждая моральная данная ценность нужна только одной стороне, красть или покупать ее не имеет смысла.

Или муха будет биться в стекло. А ведь это неправда, что мухи бьются в стекло. Мухи-то воображают, что они летят, когда бьются в стекло.
А я воображаю, что я иду. Только потому, что передвигаю ногами…

-- Пойдем, Нава, нас уже ждут.

-- Но я хочу, чтобы он был со мной! Как ты не понимаешь, мама, он же мой муж, мне дали его в мужья, и он уже давно мой муж…

-- Пойдем, пойдем,-- сказала мать Навы.-- Ты пока еще ничего не понимаешь… Он никому не нужен, он лишний, они все лишние, они -- ошибка… Да пойдем же! Ну хорошо, потом придешь к нему… если захочешь.

Кристобаль Хозевич Хунта, заведующий отделом Смысла Жизни, был человек замечательный, но по-видимому, совершенно бессердечный. Некогда, в ранней молодости, он долго был Великим Инквизитором и по сию пору сохранил тогдашние замашки. В кабинет к себе он почти никого не пускал, и по институту ходили смутные слухи, что там масса интересных вещей. Рассказывали, что в углу кабинета стоит великолепно выполненное чучело одного старинного знакомого Кристобаля Хозевича, штандартенфюрера СС в полной парадной форме, с моноклем, кортиком, железным крестом, дубовыми листьями и прочими причиндалами. Хунта был великолепным таксидермистом. Штандартенфюрер, по словам Кристобаля Хозевича, — тоже. Но Кристобаль Хозевич успел раньше. Он любил успевать раньше — всегда и во всем. Не чужд ему был и некоторый скептицизм. В одной из его лабораторий висел огромный плакат: «Нужны ли мы нам?» Очень незаурядный человек.

Что чокнутый, что влюблённый — для медицины одно и то же.

На столе красовались в хрустальной вазах райские плоды: крупные румяные яблоки Познания Зла и совершенно несъедобные на вид, но тем не менее всегда почему-то червивые яблоки Познания Добра.

Боже мой, что за люди! У них глаза пустые. Они ведь каждую минуту думают о том, как не продешевить, как продать себя подороже. Чтобы им всё оплатили, каждое душевное движение. Они знают, что не зря родились, что они призваны. Они ведь живут только раз. Разве такие могут во что-нибудь верить?! Никто не верит, не только эти двое! … Ещё называют себя интеллигентами, эти писатели, учёные. Они же не верят ни во что. У них же орган этот, которым верят, атрофировался за ненадобностью.

Писатель-фантаст Киp Булычев был как-то в Польше. Его дpуг, польский фантаст, pешил сводить его в Ваpшаве в специализиpованный книжный магазин, где пpодавали только фантастику.

Пока Булычев смотpел книги на полках, его дpуг шепнул хозяину магазина:

— Этот пан — фантаст из России.

Хозяин вышел из-за стойки, подошел к Булычеву, низко поклонился ему и сказал по-pусски:

— Здравствуйте, пан Стpугацкий!

Стояли звери
Около двери,
В них стреляли,
Они умирали.
(Стишок очень маленького мальчика)
---------------------------------
«Жук в муравейнике».

Стояли звери
Около двери,
В них стреляли,
Они умирали.
Но нашлись те, кто их пожалели,
Те, кто открыл зверям эти двери.
Зверей встретили песни и добрый смех.
Звери вошли и убили всех.

(Стишок очень маленького мальчика, эпиграф)
--------

Воистину, есть ложь, беспардонная ложь и статистика, но не будем, друзья, забывать и о психологии!
… показать весь текст …

Это просто от невежества, подумал он. Нет, нет, это не вызов и не злоба, этому не надо придавать значения. Это просто невежество. Невежеству не надо придавать значения, никто не придает значения невежеству. Невежество испражняется… Невежество всегда на что-нибудь испражняется, и, как правило, этому не придают значения.

- А вы сами-то верите в привидения? — спросил лектора один из слушателей.
- Конечно, нет, - ответил лектор и медленно растаял в воздухе.

Барон грустно сказал:
— Один… Страшно подумать, целая ночь впереди и — один!.. И она там одна…
— Не огорчайтесь так, мой друг, — сказал Румата. — Ведь с нею баронет, а с вами я.
— Это совсем другое, — сказал барон. — Вы ничего не понимаете, мой друг. Вы слишком молоды и легкомысленны… Вам, наверное, даже доставляет удовольствие смотреть на этих шлюх…
— А почему бы и нет? — возразил Румата, с любопытством глядя на барона. — По-моему, очень приятные девочки.
Барон покачал головой и саркастически усмехнулся.
— Вон у той, что стоит, — сказал он громко, — отвислый зад. А у той, что сейчас причесывается, и вовсе нет зада… Это коровы, мой друг, в лучшем случае это коровы. Вспомните баронессу! Какие руки, какая грация!.. Какая осанка, мой друг!..
— Да, — согласился Румата. — Баронесса прекрасна. Поедемте отсюда.