В южную ночь падаешь, словно в обморок. Только что, буквально секунду назад колыхался подхваченный ветром розовый полог заката, и жаворонки вели свой будничный разговор, и скрипела калитка, сгребая кривеньким дном рыжую землю, туда-сюда, туда-сюда… А потом на мир, будто на птичью клетку, накинули непроглядный августовский небосвод — и выключили звук. И ровно до той поры, пока не крикнет сова-сплюшка — будет тишина. На её крик отзовутся звезды, одна, вторая, тридцать пятая, сто двадцать седьмая. И растянут над миром бездонное, пахнущее прохладной влагой и сладкой дрёмой ромашковое покрывало.
Спите? Хм. Ну ладно, спите. Мы вам тогда приснимся.

…Любовь — это когда внутри живёт убежденность, что рядом Свой, лучший человек, в болезни и здравии, как бы избито эти слова ни звучали. И по тому, как увлеченно мужчина слушает женщину, которая, моя посуду, рассказывает ему какую-то ерунду из детства. Как он смеётся, представляя её маленькой девочкой и чувствуя, как сжимается от нежности всё его нутро.
И по тому, как она приподнимается на цыпочках и любопытным взглядом в окно провожает его, выбежавшего к машине за забытыми перчатками, — видно, есть в них та самая убежденность или её никогда не было.

— Галь? Он у тебя доктор каких наук?
— Физико-математических.
— А по виду дебил дебилом.
— Ну, есть маленько.
— Знаем мы, что у него маленько.
— Наталья!
— А чего Наталья? Можно подумать, это я ему причиндалы лепила. Весь спрос с твоей свекрови.

Сестра на днях рассказывала бесцветным голосом, как казнили попавших в плен отца-старика и сына.
Оба лежали на земле, избитые, с перевязанными руками-ногами, и когда им объявили, что сейчас будут убивать, отец, превозмогая боль, потянулся ногами к сыну, чтобы прикоснуться к нему.
Для бога мёртвых нет, писала Ахматова.
Пусть там, где они сейчас есть, им будет легко и светло.
Нам же — помнить, оплакивать — и жить.
В Армении объявлен трёхдневный траур по погибшим на войне.

Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных печей тянется тонкими струями ввысь, прокладывая дорогу к небесам. Ущелье Сов засыпало снегом по самые совиные ушки — не пройти не проехать. Тихо. Тихо.

Дед Григор обмотался кусачим шарфом, точь-в-точь как в детстве, когда мама кутала его перед выходом во двор. Ступает медленно, опираясь на палку, вертит шеей, будто кого-то высматривает.
Разухабисто…
… показать весь текст …