Напрасно совесть тягомотная
В душе моей свербит на дне:
Я человек — ничто животное
Не чуждо мне.

Тлетворной мы пропитаны смолой
Апатии, цинизма и безверия.
Связавши их порукой круговой,
На них, как на китах, стоит империя.

Неужели, дойдя до порога,
Мы за ним не найдём ничего?
Одного лишь прошу я у Бога:
Одарить меня верой в Него.

Моя игра пошла всерьез —
к лицу лицом ломлюсь о стену,
и чья возьмет — пустой вопрос.
Возьмет моя! Но жалко цену…

Она совсем не в тягость мне,
моя высокая харизма,
и я использовал вполне
её по части по.изма.

Уже беззубы мы и лысы,
в суставах боль и дряблы члены,
а сердцем все еще — Парисы,
а нравом все еще — Елены.

Как просто отнять у народа свободу:
её надо просто доверить народу.

В тюрьме я поневоле слушал радио
И думал о загадочной России.
Изгажена, оплёвана, раскрадена,
А песни — о душевности и силе.

Слова — лишь символы и знаки
Того ручья с бездонным дном,
Который в нас течёт во мраке,
И о совсем журчит ином.

У Бога нету черт лица,
исходной точки и границы,
самопознание Творца
Его твореньями творится.

Очень многие тети и дяди
по незрелости вкуса и слуха
очень склонны томление плоти
принимать за явление духа

Навеки мы воздвигли монумент
Безумия, крушений и утрат,
Поставив на крови эксперимент,
Принесший негативный результат.

Поёт пропитания ради
Певец, услужающий власти,
Но глуп тот клиент, кто у бляди
Доподлинной требует страсти.

Когда друзья к бутылкам сели,
застрять в делах — такая мука,
что я лечу к заветной цели,
как штопор, пущенный из лука.

Всегда проистекают из того
конфузы человеческого множества,
что делается голосом его
крикливая нахрапистость ничтожества.

Время наше будет знаменито
тем, что сотворило страха ради
новый вариант гермафродита:
плотью — мужики, а духом — ***и.

Пойдёт однажды снова брат на брата,
Сольётся с чистой кровью кровь злодея,
И снова будет в этом виновата
Высокая и светлая идея.

И жизнь моя не в тупике,
и дух ещё отзывчив к чувству,
пока стакан держу в руке,
а вилкой трогаю капусту.

Душа болит, свербит и мается,
и глухо в теле канителится,
если никто не покушается
на целомудрие владелицы.

Не могу эту жизнь продолжать, А порвать с ней мучительно сложно. Тяжелее всего уезжать Нам оттуда, где жить невозможно.