Привет, моя серебряная птица, мой поезд прибывает ровно в семь. Нам с осенью поется и не спится, она, как мушкетер — одна за всех. Какой купаж из гордости и чести, безумия, отваги и любви — не ждем, освобожденные, известий от наших бессловесных визави. Мы так отважно этого хотели, спроси меня о главном — не солгу.
Подвески королевы на постели. Задерни шторы, отпусти слугу.

Начинается жатва — октябрь, уже пора. Смерть приходит на поле боя всегда с утра, смотрит по сторонам- собирается воронье. Смерть понимает, что осень из-за неё. Кто бы знал, как она устала служить кресту, пар идёт от земли и тянется за версту, кто-то включает приемник в машине на трассе среди полей. Туман становится все опаснее, все смелей. Каждый год в это время у смерти идет страда. Мы же все ее дети, победы ее труда. Она ловит нас темным облаком, тонким льдом. Богу нужно больше ангелов в Отчий дом. Если станет страшно- вспомни, как пела мать. Смерть идет по пашне свой урожай снимать. У нее в руке — листочек календаря.

На дорогах плохая видимость, говорят.

Загнанных лошадей пристреливают — расскажи это сыну, которого не было никогда. Расскажи, как в новой реке глубока вода, как легко предавать, если знаешь, что ты сильней. Найди женщину тише шепота и оставайся с ней. Загнанных лошадей пристреливают — за это стоит выпить крепкого, как огонь. В баре легко смеяться и в дым окунать ладонь, рассказывать, как она билась, и хлопать бармена по плечу. Крути барабан и считай патроны, а я тебе помолчу. Загнанных лошадей пристреливают, что поделать, таков закон. Попадется кобыла с норовом — держи ее под замком, в узде держи, коновязь придирчиво проверяй. Загонишь — пристрелишь, да что тебе повторять.

Глубина человека измеряется словом, как эхолотом, я хотела рассказать тебе — не успела. Ты умела видеть не лодки, но души лодок, видеть, как свет осыпается позолотой, и не было ни времени, ни предела. Ты умела касаться стен обветшавших зданий, древних дверей, в которые шторм стучится. Скалы сомкнули строй и стоят рядами. У Бога в запасе много таких заданий, ему нужны прилежные ученицы. Я хотела показать тебе чудо света, ломку лучей в хрусталике, на сетчатке научить тебя видеть это и верить в это, прятать капли любви в ладони, ладони — в лето, переворачивать мир и скреплять печатью. Глубина человека измеряется словом, как эхолотом, но каждый однажды преодолел влеченье. Левиафан лежит, и скелет обглодан морем ли, миром ли… Слово запретным плодом пылает в руке и требует отреченья. Мили и мили ведут в глубину под нами, течение переворачивает страницы. Скалы сомкнули строй и стоят рядами.

Дело не в том, что нам тысячи лет, родная. Просто богу нужны прилежные ученицы.

Люди уходят, и я выключаю свет.
Темнота моя заполняет пространство комнат.
Так уходят в сумрак или впадают в кому,
забывают вопросы, не получив ответ.
В темноте мне кажется — я не рожден еще,
я качаюсь в чреве веточкой материнской…
Акушер на живот нажимает и матерится.
Я лечу снарядом, выпущенным пращой.

Попадаешь на землю, расти начинаешь вверх,
И от этого мира уже никуда не деться.

Люди уходят, и я выключаю свет.
Ты держи меня, мама.
… показать весь текст …

Как достать тебя, такого глубоководного, донного, золотоглазого? Что делать с кессонной болезнью, рыбами, плывущими сквозь лучи? Мы были подводными лодками, якорями и водолазами, но не смогли друг друга заполучить. Как рассказать тебе, что я задыхаюсь от свободы, от безысходности, от давления в тысячу чертовых атмосфер? Соленое море где-то в сердечной полости, и острые лопасти разрезают волны — каждому по строфе.

Как не дать нам стать океаном…

…спиралью раковины…

…бесконечным шепотом…

…искажением…

Как выйти на берег, в песке замедляя шаг?

Если я никогда не вынырну, заканчивай погружение.
… показать весь текст …

Давай сначала поговорим.
Пока я просто не замечаю
твое лукавое «может, чаю?»,
твое присутствие там, внутри,
в том самом органе, где болят
конфликты долга с привычным чувством
себе подобных…
О Джойсе с Прустом,
о Мопассане, Рембо, Золя,
о карте вин, голубых сырах,
мужских парфюмах, нерезких фото,
о детях, родственниках, работах,
маршрутах, азимутах, ветрах…
О чем угодно, но не молчать,
… показать весь текст …

Мы теперь одни из многих, потеряли — не найти. Нет из города дороги, кроме нашего пути. Ускользнули, улетели, только вера подвела. Берега одной постели, лодка есть, да нет весла.

Я была тебе любовью, я была тебе бедой, я качала твою память, не давала ей кричать. Спи, сердце мое, под серебряной водой, на волну монетой лунной положи мою печать.

Нет весла, песок сквозь пальцы, обнаженная душа. Мы умели в этом танце целоваться, не дыша, мы умели в этом стоне раскрываться до глубин. Если вдруг она…
… показать весь текст …

По ком звонит колокол, друг мой, как можно знать, что Господь нам хотел сказать, оставляя знак — улыбки арок, ладони колонн резных, щербинку на щеке крепостной стены? По ком звонит колокол, куда не течёт вода? Я всегда дарю только тексты и города, долгие зимние ночи, иные дни. Тексты и города, ничего без них. Наш сентябрь дерзок, молод, от солнца рыж. Этот текст, как город, состоит из мостов и крыш, из брусчатки, часов, проведённых в его плену, Чёрной речки, чернильной ручки, шагов, минут. И по ком звонит колокол, если в него звонить? Забирайся на колокольню, смотри в зенит, буди этот город, возвещай победу или пожар, выбери сам, пожалуйста, ну пожа…

Под небом монахи, на небе вороны, город.
Звук летит с колокольни Петропавловского собора.
Звук
Летит
С колокольни
Пет-
Ро-
Павловского
Собора.
Ничего иного. Вот тебе нить.
Звони.

Города становятся квадратными километрами, старыми картами, лежащими в долгих ящиках. Рассказать бы тебе, как я устала играть бессмертную, всемогущую, ненастоящую. Рассказать, как слово не ранит, вино не имеет сладости, как дни в ладони собраны горстью жимолости. Рассказать, что мне не позволено даже слабости, даже малой господней милости. Я умею жить в одиночной сердечной камере, умею хотеть историй и получаю их. Этот дар добывали нежностью в недрах каменных и скрепляли семью печатями. Я готова к любой тишине и к любому выпаду, держу удар увереннее металла.

И поэтому я ни словом себя не выдала.

Ни разу не проиграла.

Вбирая дрожь в приникшую ладонь, так судорожно рвущуюся к телу, коснуться губ, открывшихся несмело — святилищем с живительной водой, прильнуть и пить — до стона из глубин, до темноты — в зрачках и там, за ними, и по слогам в тебя входить, как имя твое входило — золотом в рубин, кинжалом в плоть, триремой в древний порт — держать осаду, сдавливать оправой, гореть в тебе густой тягучей лавой и выступать росой из вскрытых пор, любить тебя — так долго и давно, что вечности не хватит декораций: пока…
… показать весь текст …

Я хочу быть слабой, рассветной, сонной,
В беспокойных пальцах сжимая простынь, Становиться нежной и невесомой,
Вспоминать, как это чертовски просто —
Отдаваться истово — телу, взгляду,
Оставаться соком, который сладок…
Я хочу быть слабой, когда ты рядом.
Я х о ч у б ы т ь с л, а б о й.
Хочу быть слабой…

Все должно быть тише тихого — только так. И ни слова о том, какой здесь ангел или мудак, ни скриншотов, ни фотографий, ни смс. Всех, кто дорог, — храни в покое, во тьме, в уме. Не показывай миру лишнего — мир упрям, он потребует то, о чем ему говорят, он разделит с тобой твое счастье, твою беду, а потом будет поздно — и важного не найдут. Есть закон притяжения — мысли, людей и дни мир в себя впитает, запомнит и сохранит, растворит в себе соль земную, любовь и боль — что ты будешь делать, что заберешь с собой? Все должно быть тихо, мой Свет, ни в одном окне не оставь огня для тех, кого рядом нет, для льстецов, страдальцев, фолловеров, ловкачей.
Все должно быть тише тихого. Ты ничей.

Нам остается слушать музыку и стихи, фотографии взглядами жечь дотла, жить в городе разлученных, в стране глухих, вырываться из цепких лап. Я могла бы представить, как среди трафика и огней, в торговом центре, на улице февраля ты останавливаешь часы и идешь ко мне, и крылья мои болят. Я могла бы представить, как мы сидим за столиком у окна, переплетаем пальцы, ведем войну с нами же, изнемогающими от ран, умирающими в весну. Я могла бы представить, как ты стоишь на балконе, в ночь отпуская свои с…
… показать весь текст …

Снова с твоей подачи случится грусть, которую мне придется делить на части, и чередой глаголов, имен, причастий все превращать в изысканную игру, и вся наша боль опять обернется счастьем — с этим я завтра как-нибудь разберусь. Видишь ли, нынче время идет быстрей: мы же хотели по-взрослому — без морали, мы же о нашей избранности орали под каждой из пугающих нас дверей — и нам иногда приветливо отпирали демоны, которые подобрей. Мы не жалеем крови — ее чернил хватит еще на пару томов «о важном», но этот мирок — наш странный, смешной, бумажный давно бы исчез в пустоте, растворился, сгнил, если бы я изменила тебе однажды…

Если б меня хоть кто-нибудь изменил.

Дверь закрыл и ждешь за ней сам не свой, и молчишь в ответ, и не знаешь, выйдешь ли. И стоят штативы, шумят листвой, это лето снимают на длинной выдержке. Не заметил сам, сколько было дней, обнулил умом — разобраться с сердцем бы. Ни баланса белого, ни теней. Эвтаназия вместо цветокоррекции. И уже почти не дрожит рука, небо смотрит вниз в объектив сапфировый.

Ты не любишь, когда тебе портят кадр.

И совсем не умеешь фотографировать.

Твои ночные аэропорты, такси, гостиницы, визави. В них бьются тексты другого сорта, захочешь выпустить — позови. Сюжет известен, портрет фактурен, удар — и слово летит из рук. Играет вальс на клавиатуре твой обезумевший демиург. Вы так отчаянно непохожи, что снятся общие миражи. Когда бумага — вторая кожа, литература — вторая жизнь. Пожить бы первой: багаж, билеты, зал ожидания, голоса, но в январе проступает лето и жадно требует рассказать. И отдаешься беспрекословно, выходишь в космос - подайте трап. Какая ветреность, право слово, сидеть над музыкой до утра. Как опрометчиво и опасно, неосторожно - неровен час…

Есть здравый смысл, но разве разум заставит творчество замолчать?

С этого берега все по-другому видится: мост над рекой играет запретной радугой, у церкви купол расплавится, звоном выльется — птицами колокольными ветер радовать. На острове парк темнеет густыми кронами, корабль плывет — Феллини стоит за камерой. Люди по городу расселены нейронами, нервные импульсы передают руками мне. В воду ступеньки идут — в глубину по лестнице, где это дно запрятано — нам не сказано. Август висит на ветке созревшим месяцем, чувства, как водится, спорят с упрямым разумом. Я и не знаю, зачем привыкаю в сумерках видеть все это на киноленте памяти. Где-то машины рвутся на красный суетно, словно предвестники необратимой паники. С этого берега мне бы волшебной палочкой небо заштопать, что острым закатом вспорото.

Но небоскреб, похожий на ножик-бабочку, все глубже и глубже входит под сердце города.

Со мной выживают отчаянные любовники, а кто умирает - на выход идет с вещами. Вон кто-то стоит обнаженный на подоконнике, смеется, когда его пламенем освещает. Другой улыбается сверху из невесомости, играя чужими судьбами и мирами: «А мы повстречались на трассе, на полной скорости. Меня патологоанатомы собирали». Я помню их всех — по имени и по родинкам, могу опознать из тысячи пострадавших.
Но спутники наши сбиты, пути не пройдены.

А если и пройдены — то никогда не наши.

Вот она выдыхает: «уже тяжело молчать, дай мне знак — звонок, один поворот ключа, дай мне лишнее слово в наш полуночный чат, я начну тебе отвечать. Я начну говорить с тобой, видеть тебя иным, отличать от тысячи пасынков той весны, что растет за моим окном, проникает в сны, состоит из этой искрящейся тишины. Я была немой, но больше я не могу. Дай мне слово лечь ударным в мою строку. Дай мне южный город — Тбилиси или Баку, дай мне ветер на берегу. Я хочу говорить с тобой всем, что дарует мир — адр…
… показать весь текст …