Ворона, угнездившись на сарае,
Поёжилась, закутавшись в пальто.
Шалили ветры, листья обрывая,
Но день осенний радовал зато.
В глубоких небесах тонули птицы,
До скрипа был холодный воздух чист.
С утра Петрович не успел побриться:
«Да пох», — подумал старый оптимист.
Из-за холмов вдруг всплыли дирижабли,
Отфыркиваясь пеной облаков.
Петрович, ахнув, наступил на грабли
И по лбу схлопотал без дураков.
Скользили в вышине неторопливо
Гигантские небесные киты.
Воздушные приливы и отливы
Им гладили тугие животы.
Один из дирижаблей, полобастей,
Второму дирижаблю пробасил:
«Мадмуазель, я к вам пылаю страстью,
Держаться не осталось больше сил».
Расчетливо коснулся он корзины,
Потом гондол, затянутых в корсет.
Смутилась дирижаблиха: «Я — Зина».
Ну как такому мачо скажешь нет?!
Плескалось солнце в медном купоросе,
Её винты шептали: «Не спеши»,
Но он уже пристёгивался тросом,
Влюблённый всеми фибрами души.
В обнимку уплывали дирижабли,
Молчал Петрович, голову задрав,
Готовились опять к удару грабли.
Ворон считать — опасно. Прав Минздрав.
Петрович и дирижабли
© Двенадцать струн 394
