Ей было тогда всего лишь тринадцать,
А мне было всё равно.
Ведь так нестерпимо хотелось забыться —
Жестоко, надменно и зло!

Её отсутствующие груди
Едва стабильно могли обеспечить стояк,
Но разум мой, подобно Иуде,
Продался постыдно за сущий пустяк.

Продался за взгляда её дивного омут,
В котором, словно корабли,
Потерявшие последнюю надежду, тонут
Глаза… щенячьи мои.

За спесь кровавую на щеках,
Двух конфорок, раскалившихся страстью,
Когда в дьявольских моих руках
Стыдясь, потекла. Без слов отдалась мне.

За губ молодых её озорную упругость,
Шептавших мне: «Я твоя!» —
С которых любая слетавшая глупость
Всего пробирала меня.

Как пробирал тот заветный
Узор её девственно пышных волос,
Рождённый порывами ветра
Средь жгучего пламени хлебных колосов.

Тогда, под монотонную скрипку дивана,
Игравшую так заунывно,
Смеясь, о нелепости ветреного романа
Нам напевали пружины.

Но внезапно пришла тишина,
Поглотившая всё, кроме тихого плача.
Сама отчётливо она поняла…
Что ничего кровавые пятна не значат.

Мне было тогда далеко не тринадцать,
Но я ведь не лез на рожон.
Просто ей нестерпимо хотелось расстаться
С невинности багажом.