Готовясь к неизбежной войне с Китаем, Япония в течение десятилетий обучала военному делу своих мужчин. Подготовка юношей к службе в японских вооруженных силах начиналась с раннего детства, и в 1930-е годы военное влияние проникло во все аспекты жизни японских мальчиков. Магазины игрушек стали, по сути, храмами войны, продавая арсеналы игрушечных солдатиков, танков, шлемов, мундиров, ружей, зенитных пушек и гаубиц. В мемуарах того времени описываются мальчишки, ведущие сражения на улицах с бамбуковыми палками вместо ружей. Некоторые даже привязывали к своей спине деревянные ящики, воображая себя героями-смертниками, взрывающими самих себя32.

Японские школы напоминали воинские подразделения в миниатюре. Некоторые учителя и в самом деле были военными, которые рассказывали ученикам об их долге помочь Японии исполнить ее божественное предназначение, завоевав Азию и встав в ряды сильнейших в мире наций. Они учили маленьких мальчиков обращаться с деревянными моделями оружия, а тех, кто постарше, — с настоящим. Учебники стали орудиями военной пропаганды; в одном из учебников географии даже очертания Японии использовались как оправдание для экспансии: «Мы выглядим как авангард Азии, отважно выступая в Тихий океан. В то же время мы выглядим готовыми защищать азиатский континент от атаки извне»33. Учителя также внушали мальчикам ненависть и презрение к китайскому народу, психологически готовя их к будущему вторжению в материковый Китай. Один историк рассказывает про впечатлительного японского школьника, который расплакался, когда ему велели разрезать лягушку. Учитель ударил мальчика костяшками пальцев по голове, вскричав: «Что ты плачешь из-за какой-то паршивой лягушки? Когда ты вырастешь, тебе придется убивать сотнями!»34

И все же, при всем подобном психологическом программировании, суть на самом деле намного сложнее. «В японском обществе наблюдалось крайне двойственное отношение к Китаю», — замечает оксфордский историк Рана Миттер. Оно вовсе не было презрительно-расистским, как к корейцам: с одной стороны, они признавали Китай как источник культуры, из которой во многом черпали знания сами; с другой стороны — их раздражала неразбериха, царившая в Китае в начале XX века. Исивара Кандзи, творец «маньчжурского инцидента» 1931 года, был большим поклонником революции 1911 года. Многие китайцы, включая Сунь Ятсена и Юань Шикая, получали от Японии помощь и обучение как до, так и после революции. Японцы также финансировали образовательную программу «Боксерское возмещение» и больницы Додзинкай для китайцев, а такие ученые, как Токио Хасимото, по-настоящему ценили китайскую культуру. Работавшие в Китае специалисты министерства иностранных дел Японии и военные часто были прекрасно обучены и глубоко осведомлены о стране35. Однако эти знания и соответствующее отношение редко передавались обычным солдатам.

Исторические корни милитаризма в японских школах уходят к временам реставрации Мэйдзи. В конце XIX века японский министр просвещения заявил, что школы существуют не для пользы учащихся, но для блага страны. Учителей начальной школы готовили подобно военным-новобранцам, поселяя студентов в казармы и подвергая их жесткой дисциплинарной и идеологической обработке. В 1890 году вышел императорский рескрипт об образовании, где излагался этический кодекс, которому должны были следовать не только ученики и учителя, но и все японские граждане. Рескрипт являлся гражданским аналогом японских военных кодексов, в которых ценилось прежде всего подчинение власти и безусловная преданность императору. В каждой японской школе экземпляр рескрипта хранился на видном месте рядом с портретом императора и каждое утро извлекался для прочтения. Известны случаи, когда учителя, случайно запнувшиеся на словах при прочтении рескрипта, совершали самоубийство, чтобы искупить оскорбление священного документа36.

К 1930-м годам японская образовательная система стала полностью регламентированной и не допускала отклонений. Посетитель начальной школы мог с приятным удивлением наблюдать, как тысячи детей размахивают флагами и маршируют в ногу стройными рядами; он вполне отчетливо видел дисциплину и порядок, но не ту жестокость, которая требовалась для их поддержания37. Для учителей обычным делом было вести себя подобно садистам-сержантам, давая детям пощечины, избивая их кулаками или колотя их бамбуковыми и деревянными мечами. Учеников заставляли таскать тяжести, сидеть на корточках, стоять босиком на снегу или бегать до полного изнеможения по игровой площадке. И в то время в школах было не встретить возмущенных или даже просто озабоченных родителей истязуемых детей.

Давление на школьника усиливалось, если он решал стать солдатом. Жестокая муштра и безжалостное следование иерархии обычно выбивали из него все остатки индивидуализма. Послушание расхваливалось как великая добродетель, и чувство собственного достоинства сменялось ощущением своей ценности как маленького винтика в едином большом механизме. Чтобы окончательно подавить личность ради общего блага, офицеры или старшие солдаты часто беспричинно избивали новобранцев, в том числе тяжелыми деревянными палками. По словам автора Иритани Тосио, офицеры оправдывали несанкционированные наказания словами: «Я бью тебя не потому, что я тебя ненавижу. Я бью тебя потому, что забочусь о тебе. Думаешь, мои руки распухли и в крови оттого, что я сошел с ума?»38 Некоторые юноши умирали в столь жестоких условиях, другие кончали с собой, но большинство превращались в закаленные сосуды, куда военные могли влить новый набор жизненных целей.

Не менее ужасающим был и процесс обучения будущих офицеров. В 1920-е годы все кадеты должны были пройти через Военную академию в Итигае. Своими переполненными казармами, неотапливаемыми классами и скудной едой она напоминала скорее тюрьму, чем военное училище. Интенсивность обучения в Японии превосходила большинство европейских военных академий39: в Англии офицер получал звание после 1372 часов учебы и 245 часов самоподготовки, но в Японии стандарты составляли 3382 часа учебы и 2765 часов самоподготовки. Кадетам приходилось жить в изнуряющем ежедневном режиме физических упражнений и занятий по истории, географии, иностранным языкам, математике, естественным наукам, логике, черчению и каллиграфии. Вся учебная программа была нацелена на совершенствование и будущий триумф. Прежде всего, японские кадеты должны были обрести «волю, не знающую поражений». Кадеты настолько боялись малейшего намека на неудачу, что результаты экзаменов хранились в секрете, чтобы минимизировать риск самоубийства.

Академия напоминала остров, отрезанный от всего остального мира. Японский кадет не имел ни личного пространства, ни возможности проявить собственные лидерские качества. Материалы для чтения подвергались тщательной цензуре, а свободного времени у кадетов просто не существовало. История и естественные науки искажались с целью создать образ японцев как высшей расы. «В течение всех этих лет они были отгорожены от всех посторонних удовольствий, интересов и влияний, — писал один западный автор о японских офицерах. — Атмосфера узкой колеи, вдоль которой они двигались, была пропитана особой национальной и военной пропагандой. Изначально принадлежа к психологически далекой от нас расе, они отдалялись еще больше»40.
* * *

К лету 1937 года Япония наконец сумела спровоцировать полномасштабную войну с Китаем. В июле японский полк, расквартированный по договору в китайском городе Тяньцзинь, проводил ночные маневры возле древнего моста Марко Поло. Во время перерыва в сторону японцев были сделаны в темноте несколько выстрелов, и один японский солдат не явился на поверку. Воспользовавшись этим инцидентом как оправданием для применения японской силы в регионе, японские войска подошли к китайскому форту Ваньпин возле моста и потребовали открыть ворота для поисков солдата. Когда китайский командир отказался, японцы обстреляли форт из пушек.

К концу июля Япония захватила весь регион Тяньцзинь — Пекин, а к августу японцы вторглись в Шанхай. Вторая китайско-японская война стала неотвратимой.

Однако завоевание Китая оказалось более сложной задачей, чем предполагали японцы. В одном лишь Шанхае китайские войска превосходили японских морпехов вдесятеро, а Чан Кайши, глава националистического правительства, оставил в резерве для сражения своих лучших солдат. В том же августе, пытаясь высадить 35 тысяч своих солдат на пристани Шанхая, японцы столкнулись с первым препятствием. Китайская артиллерия открыла огонь из укрытия, убив несколько сотен человек, включая двоюродного брата императрицы Нагако41. В течение нескольких месяцев китайцы с выдающимся бесстрашием обороняли город. К недовольству японцев, битва за Шанхай продвигалась медленно: улица за улицей, баррикада за баррикадой.

В 1930-е годы японские военачальники хвалились — и всерьез верили в это, — что Япония сможет завоевать весь материковый Китай за три месяца42. Но когда сражение за один лишь китайский город затянулось с лета до осени, а затем с осени до зимы, фантазии японцев о легкой победе рассыпались в прах. Примитивный народ, неграмотный в военном плане и плохо обученный, сумел намертво удерживать превосходящие силы отлично вымуштрованных японцев. Когда в ноябре Шанхай наконец пал, имперские войска пребывали в весьма мрачном настроении и многие, как говорили, жаждали мести, маршируя в сторону Нанкина.
2. Шесть недель ужаса
Гонка к Нанкину

Японская стратегия относительно Нанкина была проста. Имперская армия воспользовалась тем фактом, что город с двух сторон был окружен водой. Древняя столица располагалась к югу от изгиба реки Янцзы, которая течет на север, а затем сворачивает на восток. Наступая на Нанкин полукольцевым фронтом с юго-востока, японцы могли использовать естественную преграду в виде реки, чтобы завершить окружение столицы и отрезать все пути для бегства.

В конце ноября три японские армии параллельно устремились к Нанкину. Одна армия двигалась на запад вдоль южного берега Янцзы. Ее войска высадились в дельте Янцзы, через бухту Баймоу к северо-западу от Шанхая и вдоль железной дороги Нанкин — Шанхай, где японская авиация уже взорвала большинство мостов. Эту армию возглавлял Накадзима Кэсаго, работавший в свое время в японской армейской разведке во Франции, а позднее ставший главой японской тайной полиции императора Хирохито. О Накадзиме написано немного, но написанное демонстрирует крайне негативное отношение к этому генералу. Давид Бергамини, автор книги «Японский имперский заговор», называл его «маленьким Гиммлером, специалистом по контролю мыслей, запугиванию и пыткам»43 и цитировал других, описывавших Накадзиму как садиста, взявшего в свое путешествие в Нанкин специальное масло для сжигания тел. Даже его биограф Кимура Кунинори упоминал, что Накадзиму описывали как «зверя»44 и «жестокого человека».

Другая армия приготовилась к отважной десантной атаке через Тайху, озеро на середине пути между Шанхаем и Нанкином. Эти войска двинулись на запад от Шанхая южнее войск Накадзимы. Их возглавлял генерал Мацуи Иванэ, хрупкий худой туберкулезник с крошечными усиками. В отличие от Накадзимы, Мацуи был правоверным буддистом из семьи ученых. Он также был главнокомандующим японской имперской армией во всем шанхайско-нанкинском регионе.

Третья армия двигалась еще южнее войск Мацуи, свернув на северо-запад к Нанкину. Во главе этого войска стоял генерал-лейтенант Янагава Хэйсукэ, лысый коротышка, очень интересовавшийся литературой. Возможно, его жизнь во время вторжения окутана тайной в большей степени, чем у многих других японцев, участвовавших в Нанкинской резне. По словам его биографа Сугавары Ютаки, фашистская клика, захватившая власть в японской армии, изгнала Янагаву из своих рядов, поскольку он пытался помешать их путчу 1932 года. После отправки в резерв Янагава служил командиром в Китае, где совершил «немалые военные достижения… включая окружение Нанкина», но армия воздержалась в то время от публикации его имени и фотографии. Соответственно, Янагава известен многим в Японии как «сёгун в маске»45.

Гонка к Нанкину

Мало кого щадили по пути к Нанкину. Японские ветераны наверняка помнят свои набеги на маленькие крестьянские общины, где они забивали дубинками или закалывали штыками всех, кто попадался под руку. Но жертвами становились не только мелкие селения, сравнивались с землей целые города. Возьмем, к примеру, Сучжоу46, город на восточном берегу озера Тайху. Будучи одним из древнейших городов Китая, он ценился своими изящными вышивками по шелку, дворцами и храмами. Благодаря своим каналам и древним мостам город заслужил свое западное прозвище «китайской Венеции». Дождливым утром 19 ноября японский авангард вошел в ворота Сучжоу, надев капюшоны, не позволявшие китайским часовым их опознать. Оказавшись в городе, японцы в течение нескольких дней грабили и убивали, сжигая древние достопримечательности и обращая тысячи китайских женщин в сексуальное рабство. В результате вторжения, по сведениям China Weekly Review47, население города сократилось с 350 тысяч до менее чем 500 человек.

Британский корреспондент имел возможность описать то, что осталось от Сосновой Реки (Сунцзян, пригород Шанхая) через девять недель после того, как через него прошли японцы. «Вряд ли осталось хоть одно здание, не уничтоженное пожаром, — писал он. — Дымящиеся руины и опустевшие улицы представляют собой жуткое зрелище, и единственные живые существа среди этого смертельного хаоса — собаки, неестественно растолстевшие от пожирания трупов. В прежде густонаселенном Сунцзяне, где жило примерно сто тысяч человек, я увидел всего пять китайцев — стариков, со слезами на глазах прятавшихся в комплексе зданий французской миссии»48.
Асака принимает командование

Но худшее было еще впереди.

7 декабря, когда японские войска сосредоточились вокруг Нанкина, генерал Мацуи слег с лихорадкой в своей полевой штаб-квартире в Сучжоу из-за очередного рецидива хронического туберкулеза49. Болезнь сразила Мацуи как раз в тот момент, когда командование перешло от него к члену императорской семьи. Всего пятью днями раньше император Хирохито повысил Мацуи, отправив ему на замену на фронт своего собственного дядю, принца Асаку Ясухико. В соответствии с новым приказом, Мацуи должен был возглавить весь театр военных действий в центральном Китае, в то время как Асака, тридцать лет прослуживший в войсках генерал-лейтенант, брал на себя роль нового главнокомандующего армией вокруг Нанкина. Будучи членом императорской семьи, Асака обладал властью, превосходившей полномочия любого другого человека на Нанкинском фронте. Он также был близок с генерал-лейтенантом Накадзимой и генералом Янагавой, поскольку провел вместе с ними три года в Париже в качестве офицера военной разведки.

О том, почему Хирохито решил в этот критический момент дать Асаке эту должность, мало что известно, хотя Бергамини считает, что целью было испытать Асаку, который выступил против Хирохито на стороне Титибу, брата императора, в политическом споре во время военного мятежа в феврале 1936 года. Из всех придворных Хирохито выделил Асаку как единственного члена императорского дома, отличавшегося «нехорошим»50 отношением к семье, и, видимо, назначил своего дядю в Нанкин, дав ему возможность искупить вину.

В то время подобная замена выглядела малозначащей, но, как выяснилось позднее, она оказалась критичной для жизней сотен тысяч китайцев.

Трудно описать, что на самом деле происходило за кулисами японской армии, поскольку многие подробности по этому делу приводились Мацуи и его коллегами многие годы спустя на трибунале по военным преступлениям или в источниках, которые могут быть ненадежны, так что цитировать их следует с осторожностью. Но если верить их свидетельствам, становится известным следующее: опасаясь новоприбывшего родственника императора и его злоупотребления властью, Мацуи сделал ряд моральных предписаний относительно вторжения в Нанкин. Он приказал своим войскам перегруппироваться в нескольких километрах от городских стен, войти в китайскую столицу лишь несколькими элитными батальонами и завершить захват таким образом, чтобы армия «блистала в глазах китайцев и заставила их поверить в Японию»51. Он также созвал у своей постели штабных офицеров, заявив:

Вступление императорской армии в чужеземную столицу — великое событие в нашей истории… привлекающее внимание всего мира. Потому ни одно подразделение не должно войти в город неорганизованно… Заранее сообщите им о том, что следует помнить и о чужих правах и интересах жителей в стенах города. Полностью запретите им любой грабеж. Расставьте по необходимости часовых. Грабежи и поджоги, даже по неосторожности, должны строго наказываться. Вместе с войсками в город должна войти военная полиция, чтобы предотвратить неправомерное поведение52.

Но в другом месте уже развивались события, над которыми Мацуи был невластен. 5 декабря принц Асака покинул Токио на самолете и три дня спустя прибыл на фронт. В заброшенном сельском доме возле полевой штаб-квартиры примерно в десяти милях к юго-востоку от Нанкина принц Асака встретился с генералом Накадзимой, своим коллегой по Парижу, который выздоравливал после ранения в левую ягодицу. Накадзима сообщил Асаке, что японцы намерены окружить 300 тысяч китайских солдат в окрестностях Нанкина и что, судя по предварительным переговорам, те готовы сдаться.

Говорят, что после того, как Асака услышал этот доклад, его штаб-квартира издала ряд приказов с его личной печатью и грифом «Секретно, по прочтении уничтожить»53. Теперь мы знаем, что суть этих приказов была проста: «Убить всех пленных». Неясно лишь, отдал ли эти приказы лично сам Асака54.

К тому времени, когда японские войска вошли в Нанкин, приказ об уничтожении всех китайских пленных был не только зафиксирован на бумаге, но и роздан нижестоящим офицерам. 13 декабря 1937 года японский 66-й батальон получил следующее распоряжение:

В 2:00 получен приказ командира полка: в соответствии с приказом штаба командования бригады все военнопленные должны быть казнены. Метод казни: разделить пленных на группы по несколько десятков человек и расстрелять по отдельности.

В 3:30 созвано совещание командиров рот для обмена мнениями о том, как ликвидировать пленных. В результате обсуждения решено, что пленные будут поровну разделены между каждой из рот (1-й, 2-й и 4-й ротами) и выведены из мест заключения группами по 50 человек для казни. 1-я рота действует в поле к югу от гарнизона; 2-я рота действует в низине к юго-западу от гарнизона; и 4-я рота действует в поле к юго-востоку от гарнизона.

Окрестности места заключения должны надежно охраняться. Пленные никоим образом не должны догадываться о наших намерениях.

Каждая рота должна завершить приготовления до 5:00. Казни должны начаться к 5:00, и акция должна быть завершена к 7:3055.

В приказе имелась своя безжалостная логика. Пленных невозможно было кормить, и потому их следовало уничтожить. Их убийство не только решило бы проблему с едой, но и уменьшило бы вероятность возмездия. Более того, мертвые враги не могли организоваться в партизанские отряды.

Но с исполнением приказа все было не так просто. Когда японские войска в ранние предрассветные часы 13 декабря сокрушили городские стены, они столкнулись с подавляющим численным превосходством китайцев. По оценкам историков, в Нанкине оказались в ловушке свыше полумиллиона гражданских и 90 тысяч китайских военных, по сравнению с 50 тысячами осаждавших город японских солдат. Генерал Накадзима понимал, что убийство десятков тысяч китайских пленных — чудовищная задача: «Когда имеешь дело с тысячей, пятью тысячами или десятью тысячами, невероятно сложно даже просто их разоружить… И если с ними возникнут какие-то проблемы, это станет катастрофой для нас»

Убийство военнопленных

Из-за своей ограниченной численности японцы во многом полагались на обман, а не на силу. Стратегия массового уничтожения включала в себя несколько шагов: обещание китайцам хорошего отношения в обмен за прекращение сопротивления, уговоры их сдаться японским завоевателям, разделение их на группы от 100 до 200 человек, а затем заманивание их в разные места в окрестностях Нанкина, чтобы убить. Накадзима надеялся, что, ввиду невозможности дальнейшего сопротивления, большинство пленных упадут духом и подчинятся любым распоряжениям, отданным японцами.

Все оказалось даже легче, чем предполагали японцы. Сопротивление носило единичный характер, и по сути его практически не существовало. Многие китайские солдаты, до этого бросавшие оружие и пытавшиеся бежать из города при приближении японцев, вернулись к японцам сами, надеясь на хорошее отношение. Как только они сдались и позволили связать себе руки, остальное было уже просто.

Возможно, пассивность китайских солдат лучше всего проиллюстрирована в дневнике бывшего японского солдата Адзумы Сиро, который описал сдачу в плен тысяч китайцев вскоре после падения Нанкина. Его собственные солдаты расположились на постой на одной из городских площадей, когда им внезапно был отдан приказ согнать около 20 тысяч военнопленных.

Адзума и его земляки прошли в поисках пленных около девяти или десяти миль. Наступила ночь, и японцы наконец услышали какой-то шум, а также увидели множество мерцающих в темноте огоньков от сигарет. «Это было величественное зрелище, — писал Адзума. — Семь тысяч пленных собрались в одном месте вокруг двух закрепленных на сухой ветке белых флагов, которые развевались в ночном небе»57. Пленные представляли собой разношерстную компанию людей в синей военной форме, синих шинелях и фуражках. Некоторые покрывали голову одеялами, у кого-то были мешки из камыша, а кто-то нес на спине матрас-футон. Японцы выстроили пленных в четыре колонны, с белым флагом во главе. Группа из тысяч китайских солдат терпеливо ждала, пока японцы соберут их и отправят туда, где должен был состояться следующий этап процесса их сдачи в плен.

Нежелание китайской армии сражаться поразило Адзуму. Для человека, происходившего из военной культуры, где пилотам давали мечи вместо парашютов и где самоубийство было во много раз предпочтительнее плена, было непостижимо, что китайцы вообще не собираются биться с врагом. Его презрение к китайцам стало еще сильнее, когда он обнаружил, что пленные многократно превосходят численностью тех, кто их пленил.

«Мне стало смешно и в то же время грустно, когда я представил, как они собрали всю белую ткань, какую сумели найти, прикрепили ее к сухой ветке и отправились сдаваться в плен», — писал Адзума.

Я подумал о том, как они могли сдаться в плен, располагая теми силами, которые имели, — свыше двух батальонов — и даже не пытаясь продемонстрировать хоть какое-то сопротивление. Вероятно, на такое количество солдат должно было приходиться немалое количество офицеров, но не осталось ни одного — видимо, все они ускользнули прочь и сбежали. Хотя у нас было всего две роты, и этих семь тысяч пленных уже разоружили, они вполне могли бы уничтожить наших солдат, если бы решили восстать и взбунтоваться.

Адзуму переполняло множество противоречивых чувств. Ему было жаль китайских солдат, страдавших от жажды и напуганных, они постоянно просили воды и заверений, что их не убьют. Но в то же время их трусость вызывала у него отвращение. Адзуме вдруг стало стыдно, что он втайне опасался китайцев в прошлых сражениях, и естественным порывом для него стало расчеловечить пленных, сравнивая их с насекомыми и животными.

Они шли рядами, будто ползущие по земле муравьи. Будто толпа бездомных с ничего не выражающими лицами.

Словно стадо безмозглых баранов, они шагали во тьме, перешептываясь друг с другом.

Они ничем не напоминали врага, который лишь вчера стрелял в нас и создавал нам проблемы. Невозможно было поверить, что это солдаты противника.

Глупо было считать, будто мы сражаемся насмерть с этими невежественными рабами. А некоторым из них было даже по двенадцать или тринадцать лет.

Японцы отвели пленных в близлежащее селение. Адзума вспоминал, что, когда некоторых китайцев сгоняли в большой дом, они колебались, будто чувствуя, что их ведут на бойню. Но в конце концов они сдались и двинулись через ворота. Некоторые пленные стали сопротивляться лишь тогда, когда японцы попытались забрать у них одеяла и матрасы. На следующее утро Адзума и его товарищи получили приказ патрулировать другой участок местности. Позднее они узнали, что, пока они были в патруле, китайских пленных распределили по ротам группами от 200 до 300 человек, а затем убили.

Вероятно, крупнейшая массовая казнь военнопленных во время Нанкинской резни произошла возле горы Муфу, находившейся прямо на север от Нанкина, между городом и южным берегом реки Янцзы; по оценкам, были казнены 57 тысяч гражданских и бывших солдат58.

Убийства происходили тайно и постепенно. 16 декабря корреспондент газеты «Асахи Симбун» Ёкото сообщал, что японцы взяли в плен 14 777 солдат возле артиллерийских фортов у горы Улун и горы Муфу и что сама численность пленных представляла проблему. «Японская армия столкнулась с немалыми сложностями, поскольку впервые было взято в плен столь огромное количество людей, — писал Ёкото. — Не хватало солдат, чтобы казнить их»59.

По словам Курихары Риити, бывшего капрала японской армии, который вел дневники и заметки о тех событиях, японцы разоружили тысячи пленных, забрав у них все, кроме одежды и одеял, и препроводили их в ряд временных строений с соломенными крышами. Когда японские военные получили 17 декабря приказ убить пленных, они действовали крайне осторожно. В то утро японцы объявили, что собираются переправить китайских пленных на Багуачжоу, маленький остров посреди реки Янцзы. Они объяснили пленным, что потребуется особая предосторожность, и связали им руки за спиной — на что потребовалось все утро и большая часть первой половины дня.

Примерно между четырьмя и шестью часами вечера японцы разделили пленных на четыре колонны и повели их на запад, обогнув холмы и остановившись на берегу реки. «После трех или четырех часов ожидания, не зная, что происходит, пленные не видели никаких приготовлений к переправе через реку, — писал капрал. — Стало темнеть. Они не знали… что японские солдаты уже окружили их полукругом вдоль реки и что они находятся под прицелом множества пулеметов»60.

К тому времени, когда началась казнь, китайцам уже поздно было бежать. «Внезапно раздались выстрелы из всех видов оружия, — писал Курихара Риити. — Звуки выстрелов смешались с отчаянными криками и воплями». В течение часа китайцы в отчаянии метались вокруг, пока крики наконец не смолкли. С вечера до рассвета японцы протыкали тела раненых штыками.

Немалую проблему для японцев составило избавиться от трупов. Лишь небольшая часть погибших в Нанкине и его окрестностях была убита у горы Муфу, но на зачистку потребовалось несколько дней. Одним из методов стало закапывание в землю, но генерал Накадзима жаловался в своем дневнике на трудности с рытьем достаточно больших рвов, чтобы закопать груду из семи с лишним тысяч трупов. Другим способом стала кремация, но японцам часто не хватало топлива, чтобы довести дело до конца. К примеру, после бойни у горы Муфу японцы вылили на тела несколько бочек бензина, чтобы их сжечь, но бензин закончился до того, как огонь смог превратить останки в пепел. «В итоге образовалась гора из обугленных трупов», — писал японский капрал61.

Многие тела просто сбросили в реку Янцзы.
Убийство гражданских62

После массовой сдачи солдат в плен в городе не осталось практически никого, кто мог бы защитить его жителей. Зная это, японцы хлынули в Нанкин 13 декабря 1937 года, занимая правительственные здания, банки и склады, и без разбору расстреливая случайных людей на улицах, многих в спину, когда те пытались убежать. Японцы стреляли из пулеметов, револьверов и ружей по толпам пожилых женщин и детей, собравшихся на улицах Чжуншань Северной и Центральной, а также в близлежащих переулках. Они также выискивали и убивали китайских мирных жителей во всех частях города — в крошечных закоулках, на больших бульварах, в землянках, в правительственных зданиях, на городских площадях. По мере того как все больше жертв со стонами и криками падали наземь, по улицам, переулкам и канавам павшей столицы растекались реки крови, в том числе тех, кто был еще жив, но уже не имел сил, чтобы убежать.

Японцы методично убивали жителей города, обыскивая дом за домом в поисках китайских солдат в Нанкине. Но они также уничтожали китайцев в ближайших пригородах и сельской местности. Горы трупов высились за городскими стенами, вдоль реки (в буквальном смысле покрасневшей от крови), у прудов и озер, а одинокие хижины на холмах и в горах были набиты мертвецами63. В селениях возле Нанкина японцы расстреливали любого попадавшегося им молодого мужчину под предлогом, что это может быть бывший китайский солдат. Но они также убивали и тех, кто вряд ли мог оказаться китайским солдатом — например, пожилых мужчин и женщин, — если те медлили или даже просто не понимали приказы на японском языке идти туда-то или туда-то.

В течение последних десяти дней декабря японские мотоциклетные бригады патрулировали Нанкин, в то время как японские солдаты с заряженными винтовками охраняли входы на все улицы, проспекты и переулки, убивая любого, кто попадался им на глаза. Войска шли от двери к двери, требуя от владельцев лавок, чтобы те приветствовали победоносную армию. Как только те подчинялись, японцы открывали по ним огонь. Имперская армия уничтожила таким образом тысячи и тысячи людей, а затем начала методично грабить магазины и сжигать все, что казалось бесполезным.
Японские журналисты

Подобные зверства потрясли даже многих японских корреспондентов, следовавших за войсками в Нанкин64. Репортер «Майнити Симбун» в ужасе наблюдал, как японцы выстроили китайских пленных на стене возле ворот Чжуншань и закололи их примкнутыми к винтовкам штыками. «Один за другим пленные падали со стены, — писал репортер. — Все вокруг было забрызгано кровью. Волосы вставали дыбом, от страха дрожали руки и ноги. Я стоял в полной растерянности, не зная, что делать»65.

Он был не одинок в своей реакции. Многие другие репортеры — даже закаленные военные корреспонденты — съеживались от ужаса при виде жестокой оргии, и их восклицания оказались запечатлены на бумаге. От Имаи Масатакэ, японского военного корреспондента:

На пристани Сягуань виднелся темный силуэт сложенной из трупов горы. Там трудились от пятидесяти до ста человек, таская тела и сбрасывая их в реку Янцзы. Тела истекали кровью, некоторые были еще живы и слабо стонали, дергая конечностями. Работа шла в полной тишине, напоминая пантомиму. В темноте с трудом можно было различить противоположный берег реки. В тусклом свете луны на пристани слабо поблескивала большая грязная лужа. Господи! Это была кровь!

Вскоре кули закончили таскать трупы, и солдаты выстроили их вдоль реки. Послышался треск пулеметных очередей. Кули упали в реку, и их тут же поглотило бурное течение. Пантомима закончилась.

По оценке присутствовавшего при этом японского офицера, было казнено 20 тысяч человек66.

От японского военного корреспондента Оматы Юкио, который видел, как китайских пленных привели в Сягуань и выстроили вдоль реки:

Тех, кто был в первом ряду, обезглавили, тех, кто был во втором, заставили сбросить трупы в реку, прежде чем обезглавили их самих. Убийства продолжались непрерывно, с утра до ночи, но таким образом удалось убить лишь две тысячи человек. На следующий день, устав убивать в подобной манере, японцы поставили пулеметы, открыв перекрестный огонь по выстроенным в ряд пленным. Пленные пытались бежать в воду, но никто не сумел добраться до другого берега67.

От японского фотожурналиста Кавано Хироки:

Перед «церемонией вступления в город» я видел до сотни трупов, плывущих по реке Янцзы. Погибли ли они в бою или их убили после того, как взяли в плен? Или это были убитые гражданские?

Я помню пруд совсем рядом с Нанкином. Он напоминал кровавое море, игравшее всеми оттенками красного цвета. Если бы только у меня была цветная пленка… до чего же потрясающая могла получиться фотография!68

Сасаки Мотомаса, японский военный корреспондент в Нанкине, отмечал: «Я видел груды трупов во время Великого землетрясения в Токио, но с количеством жертв в Нанкине это не может сравниться»69.
Изнасилование Нанкина

Затем японцы переключили свое внимание на женщин.

«Женщины пострадали больше всего, — вспоминал бывший солдат 114-й дивизии японской армии в Нанкине. — Ни молодые, ни старые не избежали изнасилования. Мы посылали грузовики для перевозки угля из Сягуаня на городские улицы, хватая множество женщин. После каждую из них отдавали полутора десяткам солдат для сексуальных утех и издевательств»70.

Оставшиеся в живых японские ветераны заявляют, что армия официально поставила вне закона жестокость по отношению к женщинам противника71. Но насилие столь глубоко внедрилось в японскую военную культуру, что никто не воспринимал эти правила всерьез. Многие считали, что изнасилование девственниц придаст сил в бою. Известно даже, что солдаты носили амулеты из лобковых волос своих жертв, считая, будто те обладают магической силой против ран72.

Военная политика, запрещавшая насилие, лишь поощряла солдат к тому, чтобы затем убивать своих жертв. Во время интервью для документального фильма «Во имя императора» Адзума Сиро, бывший японский солдат, откровенно рассказывал об изнасилованиях и убийствах в Нанкине:

Сперва мы использовали всякие чудные слова вроде «биганьгань». «Би» — значит «бедра», «ганьгань» — значит «смотреть». «Биганьгань» значит «посмотрим, как женщина обнажает ноги». Китайские женщины не носили нижнего белья. Вместо этого они носили штаны, подвязанные веревкой, без пояса. Если потянуть за веревку, обнажались ягодицы. Мы «биганьгань». Мы смотрели. Потом мы говорили что-то вроде: «Сегодня мой день принять ванну», — и по очереди насиловали их. Может, все было бы в порядке, если бы мы их просто насиловали. Хотя вряд ли мне стоит так говорить. Но затем мы всегда их убивали. Потому что мертвые молчат73.

С той же прямотой, что и Адзума, высказывался Такокоро Кодзо. «После изнасилования мы их убивали, — вспоминал он. — Женщины бросались бежать, как только мы их отпускали. А потом мы стреляли им в спину, чтобы прикончить»74.

По словам оставшихся в живых ветеранов, многие солдаты не чувствовали практически никакой вины. «Возможно, когда мы ее насиловали, мы воспринимали ее как женщину, — писал Адзума, — но, когда мы ее убивали, мы воспринимали ее как свинью»75.

Подобное поведение не ограничивалось только солдатами. В оргии участвовали офицеры всех уровней. (Даже Тани Хисао, генерал и командующий японской 6-й дивизией, позднее был признан виновным в изнасиловании около 20 женщин в Нанкине76.) Некоторые не только побуждали солдат к массовому насилию в городе, но и предупреждали их, что от женщин после утехи следует избавляться, чтобы устранить свидетельства преступления. «Либо платите им деньги, либо убивайте их в каком-нибудь укромном местечке, после того как закончите», — говорил один офицер своим подчиненным⁷⁷.
Прибытие Мацуи Иванэ

Убийства и изнасилования пошли на убыль, когда утром 17 декабря в город прибыл для церемониального парада Мацуи Иванэ, все еще слабый после болезни. Придя в себя после приступа туберкулеза, он отправился вверх по реке на катере, а затем подъехал на автомобиле к тройной арке Горных ворот с восточной стороны Нанкина. Там он сел на гнедую лошадь, развернул ее в сторону императорского дворца в Токио и произнес тройное «банзай» императору для японской национальной радиовещательной компании: «Великому фельдмаршалу на ступенях неба — банзай — десять тысяч лет жизни!»78 Проехав по тщательно очищенному от трупов бульвару, вдоль которого выстроились десятки тысяч радостно приветствовавших его солдат, Мацуи прибыл в отель «Метрополитан» в северной части города, где в тот вечер в его честь был дан банкет.

По имеющимся сведениям, во время этого банкета Мацуи начал подозревать, что в Нанкине что-то всерьез пошло не так. В тот же вечер он собрал совещание в штабе и приказал вывести из города все войска, в которых не было необходимости. На следующий день западная пресса сообщила, что японская армия участвовала во всеобщем заговоре молчания против Мацуи, чтобы помешать ему узнать всю правду о зверствах в Нанкине79.

Когда Мацуи начал осознавать весь масштаб насилия, убийств и грабежей в городе, он пришел в оторопь. 18 декабря 1937 года он говорил одному из своих гражданских помощников: «Теперь я понимаю, что мы неосознанно произвели на город самое худшее впечатление. Когда я думаю о чувствах и настроениях многих моих китайских друзей, бежавших из Нанкина, и о будущем двух наших стран, меня охватывает уныние. Я чувствую себя крайне одиноким в своем убеждении и никогда не смогу радоваться этой победе»80. Он даже выразился с некоторым сожалением в заявлении, сделанном в то утро для прессы: «Лично я сожалею о человеческих трагедиях, но наша армия должна продолжать наступление, пока Китай не раскается. Сейчас, зимой, у нас есть время на размышления. Я выражаю свое глубокое сочувствие миллионам невинных»81.

Позже, в тот же день, когда японское командование провело похоронный обряд по погибшим во время вторжения японским солдатам, Мацуи осудил 300 офицеров, командиров полков и других, за насилие в городе. «Никогда прежде, — писал японский корреспондент Мацумото, — начальник еще не устраивал своим офицерам столь серьезный разнос. Военные не могли поверить, что Мацуи мог так себя вести, поскольку один из присутствовавших офицеров был принцем императорской крови»82.

В воскресенье 19 декабря Мацуи перебрался в загородную штаб-квартиру Асаки, а на следующий день отправился на эсминце в Шанхай. Но, оказавшись там, он совершил еще более шокирующий поступок, поделившись своими тревогами с «Нью-Йорк Таймс» и даже рассказав американскому корреспонденту, что «японская армия, вероятно, сегодня самая недисциплинированная армия в мире»83. В том же месяце он отправил смелое послание начальнику штаба принца Асаки. «По слухам, беззаконие продолжается, — писал он. — Воинскую дисциплину и моральный дух следует тем более строго поддерживать, поскольку нашим командиром является принц Асака. Любой, кто ведет себя неподобающим образом, должен быть сурово наказан»84.

Во время празднования Нового года Мацуи все еще был недоволен поведением японских солдат в Нанкине. За тостом он признался одному японскому дипломату: «Мои солдаты совершили нечто дурное и достойное крайнего осуждения»85.

Но убийства продолжались. Похоже, даже Мацуи был не в состоянии их остановить. Если верить тому, что рассказывал Мацуи годы спустя, короткий визит в Нанкин заставил его прослезиться перед своими коллегами. «Сразу же после поминального обряда я собрал высших офицеров и разрыдался перед ними от злости и бессилия, — рассказывал Мацуи буддистскому исповеднику перед своим повешением в 1948 году. — Там были… как принц Асака, так и генерал-лейтенант Янагава. Я сказал им, что все было потеряно в одно мгновение из-за зверств солдат. И можете представить — даже после этого солдаты надо мной смеялись»86.
Женщины для удовольствия: наследие Нанкина

Одним из наиболее причудливых последствий случившегося в Нанкине массового насилия стала реакция японского правительства на возмущение со стороны западных государств. Вместо того чтобы наказать виновных солдат, японское верховное командование запланировало создание гигантской подпольной системы военной проституции, вовлекшей в свою сеть сотни тысяч женщин по всей Азии. «Японский экспедиционный корпус в Центральном Китае отдал приказ открыть на этот период дома удовольствия, — отмечает Ёсими Ёсиаки, выдающийся профессор-историк Университета Чуо, — поскольку Япония опасалась критики со стороны Китая, Соединенных Штатов Америки и Европы после случаев массового насилия в промежутке между сражениями в Шанхае и Нанкине»87.

План был прост. Заманив, купив или похитив от 80 до 200 тысяч женщин — большинство из японской колонии в Корее, но многих также и из Китая, Тайваня, Филиппин и Индонезии, — японские военные надеялись снизить процент беспорядочного насилия над местными женщинами (уменьшив возможность для международной критики), сдержать распространение венерических заболеваний посредством использования презервативов и таким образом вознаградить солдат за долгое пребывание на фронте. Естественно, позднее, когда мир узнал об этом плане, японское правительство отказалось признать свою ответственность, настаивая в течение последующих десятилетий, что военными борделями заведовали местные частные предприниматели, а не имперское правительство. Однако в 1991 году Ёсими Ёсиаки обнаружил в архивах японского министерства обороны документ под названием «О наборе женщин для военных борделей»88. На документе стояли личные печати представителей японского высшего командования, и в нем содержался приказ о немедленном строительстве «заведений для сексуального удовольствия», чтобы прекратить насилие военных над женщинами в контролируемых японцами регионах Китая.

Первый официальный дом удовольствий открылся в окрестностях Нанкина в 1938 году. Слово «удовольствия» в отношении как женщин, так и домов, в которых они жили, выглядит смехотворно, поскольку оно наводит на мысль об идиллических образах прекрасных гейш, играющих на лютнях, купающих мужчин и делающих им массаж «шиацу». В реальности условия в этих борделях были крайне убогими с точки зрения большинства цивилизованных людей. Бессчетное множество этих женщин (которых японцы называли «общественными уборными») кончали с собой, узнав о своем предназначении; другие умирали от болезней или были убиты. Тех, кто остался в живых, ждали пожизненный позор и изоляция, бесплодие и разрушенное здоровье.