Город в ногах рассыпается лужами,
небо на нервах — до звона гитарного,
жизнь пробегает от завтрака к ужину,
насмерть ломает и учит жить заново.
В ярком рассвете и в хриплой полуночи,
В мрачных подвалах и храмах намоленных,
В гордых высотках и тоненьких улочках —
Где бы я ни был, везде вижу воронов.
Я сумасшедший, а, может быть, раненый,
кровью истекший да к черту загруженный?
Вороны могут быть разными странами,
Вороны могут быть чьими-то душами.
Цепи вопросов, клеймом откровения,
я словно нищий лежу на обочине,
Я задолбался цепляться за белое,
Что ни попытка — в награду пощечина.
Хочется сдаться — пускай рассыпается,
Пусть заклюют ненасытные вороны,
Я как состав, что отходит от станции,
только не знает, в какую же сторону.
Черные птицы как некие призраки —
тени ошибок под крыльями собраны.
Мне бы как воздух кого-нибудь близкого
Или я сам навсегда стану вороном

Знаешь, осень… Она для сильных. Осень знает, куда ударить.
Осень видит сквозь плащ и свитер то, что скрыто в твоей груди.
То, что спрятано в клетке ребер, будто ноты меж струн гитары,
Осень ловко подцепит ногтем и с насмешкой шепнет: гляди.

Если лето хмельным напитком опьяняет до ветра в крыльях,
Осень молча швыряет в бездну, дождь вонзая в твою ладонь.
Можно слепо брести в потемках и пенять на свое бессилье
Или все же придумать способ хоть на время разжечь огонь.

Кто-то ищет осколки света в незнакомых домах и душах,
Кто-то купит себе светильник и немедля придет в восторг.
Кто-то чиркнет обычной спичкой… Впрочем, осенью свет не нужен,
Ведь теплее объятий близких не горит ни один костер.

… А жизнь — это сумка, ну, может, рюкзак, смотря с чем удобней шагать по дороге.
Кому-то охота катить чемодан, кому-то кармана хватает в итоге.
Вначале, как нищий, идешь налегке, успев затолкать в свою сумку лишь веру,
Но с каждой минутой нести тяжелей — добавится всё, и успех, и потери.
… Встречаешь в дороге таких же бродяг, хватаешь их мысли, советы, упрёки.
И каждый стремится хвалить свой багаж: смотри, как хорош, и завидуй, убогий.
Один приукрасит, что носит алмаз, другой причитает, как тяжко с рубином,
И ты понимаешь, что хуже других, а в сумке твоей — лишь озёрная глина.
… Но если научишься слушать себя, следить за своей, пусть потрепанной, сумкой,
Ее заполнять не вещами — добром, улыбкой, надеждой, хорошим поступком,
Хранить в этой сумке картины, стихи, мелодии, танцы, рассказы, идеи,
То будет не стыдно оставить ее, когда твои руки ослабнут, старея.

хочешь про жизнь?
так давай с середины.
с этой минуты начнется тропа.
только не нужно о старых ошибках.
выбрось лопату, довольно копать!
что ты там ищешь в просроченных мыслях,
словно бродяга, не евший с утра?
жизнь никогда не шагает обратно.
ей наплевать, что случилось вчера.

наши ошибки, как грязь на ботинках,
были и будут, пока мы в пути.
страшно не это, а годы на месте.
cтрашно вообще никуда не идти.
… показать весь текст …

Вручили жизнь и сразу сообщили:
инструкций нет, учиться будешь сам.
Есть некий мир, и ты в нем — сумасшедший,
и вечно будешь слышать голоса.
Они кричат, и криком душат мысли,
пульсируют под кожей в струнах вен,
И где-то в них — твой личный сиплый голос
Не более, чем жалкий муравей.

Вручили жизнь. Сказали, разберешься.
Пойдешь вслепую, в полной темноте.
Пойдешь один, в ладони стиснув время:
оно — твой яд и твой иммунитет.
Решай, как пить — ты можешь сразу, залпом,
… показать весь текст …

Я видел множество людей: дождливых, призрачных, туманных,
Носящих под плащом сквозняк, что воет в застаревших ранах,
С глазами, серыми, как сталь, и опустевшими, как Припять,
Чью боль годами можно пить, но никогда до дна не выпить.

Я видел множество людей: янтарных, солнечных, искристых,
Пропитанных морской волной, что украшает пеной пристань,
С душой, распахнутой для всех, как-то окно, что жаждет утра,
Что, как дитя, глядят на мир, но зрят по-стариковски мудро.

Я видел множество людей: пронзительных, морозных, белых,
Как будто сам старик-февраль пришел в ночи к их колыбели,
Забрал горячие сердца и влил бесчувственность в их вены,
Чтоб получились, как стекло — прозрачны, но не откровенны.
… показать весь текст …