Как тополиный пух
я стелюсь по тебе, Петрополь.
По площадям, мостам, подворотням
слепым и грязным тесным дворам…
Кто придумал сказать «колодцы»,
Глядя, как в вашей узости время вязнет?

Как тополиный пух
Я в твои проникаю ноздри
И заполняю проспекты туберкулезных легких.
Полупрозрачную бледность, петротифозность
Мая-июня-июля глотаю с легкостью.

You, only you…
… показать весь текст …

Действительно, город был неземной. Не хотелось искать для него слов, просто — идти и наслаждаться. Когда они прошли под аркой на Дворцовую площадь, он подумал, что не зря сюда прилетел. Александрийскому столпу и Зимнему дворцу еще можно было найти аналогии — что-то перекликается то ли с Трафальгаром, то ли с Вандомской площадью. Но колонны Адмиралтейства там, на втором плане… Как сумел человеческий ум, глаз собрать столько в одну перспективу?! Город невероятно мощный, массивный, строгий, и вместе с тем непредсказуемо чувственный. От его совершенства захватывало дух.

Жить в Петербурге действительно невозможно. Зато умереть тут — действительно красиво.
Место, где люди живут хотя бы несколько столетий, обязательно станет напоминать о смерти. Любое место — необязательно Петербург. Хотя к Петербургу это относится особенно.

Анна Ахматова позже вспоминала, что как-то в лютые крещенские морозы ехала через стрелку Васильевского острова и видела там громадную, размером с комнату, глыбу замерзшего коньяка. Причем внутри глыбы можно было различить тело вмерзшего в лед человека.

***
Двадцать второе. Вечер. Вторник.
Дождём накрыло виадук.
Стекло облизывая, дворник*
Поспешно чертит полукруг.

По радио мурлычут* томно
Былую сказку о любви.
Мой милый мальчик, мальчик скромный,
От её взгляда не уйти.

Последуй за своей звездою…
Валор моргулис*, милый друг!
Сегодня, наконец-то, мною
… показать весь текст …