всё имеет свой срок.
всё меняет по срокам форму.
и слова рассыпаются шорохом многоточий
и становится тихо и, видимо это норма,
что родившийся в крике всегда умирает молча.

* * *

он явился как все — одиноким комочком плоти. он кричал. он боялся свечения. щурил веки. опасался, наверное: солнце и небо против воскресения божьего в маленьком человеке. кто-то звал его Ангел, а кто-то Степан Иваныч. он любому был рад, подавая с улыбкой руку и носил имена как одежду, снимая на ночь, забывая в к…
… показать весь текст …

Я жив ещё.
Щедрее будьте, люди, покуда есть я, балуйте, спешите, пишите мне, что любите, пишите об осени, о склонности к простуде. О самом незначительном и нужном. О том, что бесконечно вас тревожит. О нежности к ребёнку и о муже, который дня без вас прожить не может. Пишите, как опять взлетели цены на овощи и шляпки из велюра. Как кто-то исписал в подъезде стену: «Да я тебя люблю, ты слышишь, дура!». Не прячьтесь за бездушье многоточий. Пишите о любовницах и жёнах. Спешите рассказать, что снилось ночью в постелях, одиночеством сожжённых. Не бойтесь примитивности утопий. Делитесь. Говорите мне любое. Как ветрено с утра. Как плохо топят. Как солнце золотится на обоях. Как крылья отмирают без полёта. Как не угнаться вслед за стервой-модой. Как хочется на море. Как работа сжирает беспощадно ваши годы. Как ярко горизонт кровит под вечер на полюсе страстей Жан-Поля Сартра…

И я вам обещаю: я отвечу.
Пишите мне.
Я жив ещё.

А завтра…

Жить на износ, делясь до крохи
всем, что послал тебе господь,
чтоб на последнем хриплом вдохе
свой пошлый страх перебороть,
остановиться, оглянуться,
узнать, как (господи, прости!)
к тебе на тризну соберутся
друзья, предавшие в пути,
и на кладбищенской аллее
от вдруг нахлынувшей любви
их всех простить и, став светлее,
живых на жизнь благословить…

Бьют часы, возвестившие осень
________
Сентябрь спокоен и тих. Лучезарен. Его янтарные утра радостны. Пахнут астрами, дымком и медом. Полны обещанием благостного дня.
На столе срез дыни, сочащийся белой сладостью — тает, нежится в нежарких лучах. За окном — ажур виноградной листвы, уже тронутой бордовым. Чуть дальше — беседка с забытой в ней книгой и давно остывшим самоваром. Соседский щенок сильно подрос за лето и все так же караулит хозяев на крыльце.
Утро неслышно вступает в свои права, целует солнцем глаза, пробегает легкими мурашками по телу — уже похолодало, одевайтесь, настраивайтесь на новый день. Плывет радиоволнами и кофейным, домашним. Греет новой надеждой, во все вдыхает жизнь. Встаешь и вверяешь себя дню, сентябрю и всему, что придет с этим утром.

Прижаться вдохом к сырости октябрьской
Протечь дождями вглубь всех поздних снов,
Сложить узор прирученного счастья,
Что обживает до весны твой кров.

И прирастать ладонью к теплой чашке,
В себе баюкать золотую тишь,
Наедине с душою быть почаще,
И прояснится день, и жизнь, глядишь.

Не спорить, принимать дары земные,
Как будто ты Господний ученик,
Октябрь сдувает пенки слюдяные
С небес — сошедших, близких, дорогих.

А В Г У С Т

Звезды. Россыпь толченного стекла на бархатном небе. А тишина такая, что слышно, как приостанавливается время. И в этом безвременьи смысл и тайна.

Абрикосы. Медовые, крапчатые. Терпко обволакивают язык, возвращают в детство, когда августовский мир лопался и сочился, играл последними красками уходящей свободы.

Панама. Пахнущая морем, с примятыми краями. Уже не надеть, но еще не убрать. Так и лежит в прихожей — белеет флагом счастливых дней — когда только начало, только радость, пол…
… показать весь текст …

В первый день года всегда так тихо… Новообретенное время. Поистине волшебное. Медленно падает снег ли, или сырой ветер теребит заиндевевшие ветви — ты чувствуешь тишину мира. И в тебе что-то рождается — новое, трепетное… В этот день, я верю, мы можем услышать Вселенную. А она хорошо слышит нас. Потому так хочется замереть в этой благословенной тишине, быть ею прирученной. И верить детской верой, что Чудо обязательно тебя найдет. И вздох твой, как после слез щемящих, будет сладок.

Белый цвет — это и про детство, и про настоящее, и про будущее. Все воспоминания — они выплывают из молочной белизны. И там тоже так много белого — молочная пенка, сладкая, тающая, и молочник в лучах утреннего солнца, и сливочная нежность, булочка с маслом на завтрак. Белый день, зефир, который покупался к праздникам, вязаная салфетка под ночником и пуховой бабушкин платок, пахнущий домом, зимой и заботой.
А дальше — белый парус надежды, белые чайки и мечта о море и свободе, белые надежды, одежд…
… показать весь текст …

Сложить в шкатулку все туманы,
Всю хрупкость и размытость дней,
Последнее тепло, крик журавлей,
Тоску по дому, нежности дыханье,
Жемчужность утр, таинственность часов…
И были дни как грань, как отзвук снов,
Как трепетность и замиранье
Пред тишиной и ходом Бытия…
Качала Осень в Вечности тебя.

Праздник отпускаешь постепенно. Словно разбавляешь тягучую сладость или
уменьшаешь звук любимой мелодии. Без резкого обрыва и засовывания себя
в кучу накопившихся — набежавших дел. Без крутых разворотов и легких прощаний.
Нет, пусть уходит неспешно, и даже не уходит, а просто перемещается снаружи
вовнутрь и меняет концентрацию.
Елка уже не стоит, но видны хорошо гирлянды на окне. Продолжаешь готовить сладости и читать святочные рассказы. Гулять после ужина и смотреть на огоньки в окнах — вспыхивающие разноцветьем и медленно угасающим,
как угли в камине. Возвращаешься в расширившуюся комнату, еще хранящую
Дух Рождества, и проживаешь эту размеренность.
Отпускаешь, сохраняя.