В мае 1987 года тишину дубовых коридоров ведомственного роддома спецминздрава нарушал лишь глухой стук паркетных каблуков. Здесь не было больничного хаоса и резкого крика дежурных санитарок. В отдельной двухместной палате пахло не хлоркой, а качественным антисептиком и свежими пионами.
Заведующий отделением, принимавший роды, полулежал в своём кабинете. На его рабочем столе стоял пухлый кожаный портфель отца семейства — ведущего инженера закрытого НИИ. Внутри портфеля аккуратно укомплектовался традиционный номенклатурный натюрморт: плоская жестяная банка растворимого Indian Instant Coffee с желто-зеленой наклейкой, прямоугольная коробка конфет «Птичье молоко» Череповецкой фабрики и выдержанный армянский коньяк «Праздничный», добытый через парторговцев вопреки разгару антиалкогольной кампании.
Митя появился на свет с идеальным весом — четыре килограмма. Из роддома его забирали в кружевном уголке из тончайшего шитья, привезённом дядей из длительной служебной командировки в Прагу. На гранитном крыльце клиники отца ждала темно-синяя немецкая коляска Zekiwa — с хромированными спицами, мягчайшим вельветовым нутром и подрессоренными колесами, глотавшими любые неровности асфальта.
Первым домом Мити стала трехкомнатная «сталинка» с высокими потолками и лепниной. В его детской пахло чехословацким полированным лаком детской кроватки и сухой древесиной книжных полок, где ровными рядами выстроились тома «Всемирной литературы». Когда у матери возникли трудности с кормлением, в доме не возникло паники: через связи в Внешторге достали золотистые банки немецкого молочного питания Beba. Вместо грубых марлевых отрезов бабушка раскраивала для младенца мягкую импортную фланель, а редкие одноразовые подгузники берегли для визитов к элитному педиатру.
Вечерами под тихое шуршание винила — пластинки «Мелодия» с детскими сказками в озвучке Николая Литвинова — родители Мити пили на кухне индийский чай со слоном и спорили о свежем выпуске программы «Взгляд». В этой квартире 1987 год казался началом великого будущего…
В ту же майскую ночь в районном роддоме № 3 гасла люминесцентная лампа в третьей родильной палате. На обшарпанных кафельных стенах проступали темно-зеленые разводы от сырости, а из подвала тянуло устойчивым запахом забитой канализации. Горячую воду в районе отключили еще за день до родов.
Дежурная акушерка, отработавшая суточную смену, раздраженно торопила роженицу. Никаких «блатных» договоренностей или коробок «Птичьего молока» не было: отец ребенка, слесарь метизного завода, третий день отмечал предстоящее пополнение с друзьями в гараже, пропивая последние деньги в условиях жестокого дефицита спиртного.
Коля родился с посиневшими губами, дефицитом массы и гипоксией. В его медкарту на первом же осмотре небрежным почерком вписали неизбежный штамп советской педиатрии: ПЭП (перинатальная энцефалопатия).
Выписка прошла на заднем дворе роддома за четыре минуты. Медсестра молча передала матери конверт: застиранное байковое одеяло с пожелтевшими краями, перевязанное полинявшей синей лентой, оставшейся от старших племянников. Назад в рабочую окраину Колю везли в громоздкой советской коляске «Мальвина» с искривленной металлической осью. Колеса громко визжали на каждом ухабе, а пошарпанный дерматиновый капюшон неплотно защищал от мелкого майского дождя.
«Посадочной полосой» Коли стала четырнадцатиметровая комната в трехкомнатной коммуналке на первом этаже. Здесь не просыхали веревки с вываренными марлевыми подгузниками, вечно источавшими кислый парафин и мыльный нагар. От постоянной сырости и аллергии на дешевую смесь «Малыш» щеки Коли покрылись ярко-красной корочкой диатеза, а подмышки не пропадали от паховых опрелостей.
Первым звуковым фоном Коли стали не сказки с виниловых пластинок, а дребезжание старого холодильника «Ока», глухие удары соседей по батарее центрального отопления, прокуренный воздух с примесью первача и крики отца, возвращавшегося со смены. Когда Коля начинал заходиться плачем от боли в животе, коляску просто накрывали сверху плотным ватным одеялом — чтобы «не мешал людям отдыхать».