AleksTulbu

Для реализации многих вещей нужна безусловная вера в их торжество, однако, сама безусловность является подчас непреодолимым условием.

Пап, а, пап, научи меня думать!
Это сложно, сынок, но попробую. Смотри, берешь одну мысль…
Пап, а как это мысль?
Ну, ты, например, просыпаешься и тебе хочется покакать, это и есть мысль.
А, понял!
Так вот, берешь мысль и нанизываешь на нее другую…
А какую другую?
Ну, положим, то тебе утром захотелось покакать, — это одна мысль, и вечером тоже, это другая мысль…
А, понял!
Так вот, сынок, одну мысль нанизываешь на другую и рождается новая мысль…
Ты, пап, что серьезно думаешь, что если утреннее говно плюсануть к вечернему, то шоколад получится?

Встретил у одного автора зарисовку.
О «Б…»
«А» и «Я» любили друг друга, но не суждено им было быть вместе, так как вмешалась «Б…»
Я написал в отклике на эту зарисовку.
Так «Б…» всегда под боком у «Я».

Если звёзды умерли, но их свет еще озаряет ваши глаза, значит они еще живы.

Звонок другу.
«Привет, слушай, у меня крупнейшие неприятности… проснулся в холодном поту, страх не отпускает!»
А что случилось?
«Да, будильник зазвонил!»
Хм… Эка невидаль, что за ерунда? Миллионы людей будильник просыпает от сна. Не бери в голову, собирайся, дуй на работу… утро, красота, солнце… Подумаешь будильник зазвонил…
«Но, это зазвонил Божий будильник!»
Тем более, чего переживать — он звонит-то всего один раз! Пора, значит, собираться…
«Как собираться? Куда? А, понятно… Может, что изменит…
… показать весь текст …

Выросла у деда репа большая — пребольшая, стал он её вытаскивать из огромной салатницы с оливье, и сам вытащил, не стал звать на помощь Жучку, внучку, кошку, мышку и бабку. К чему, если сам справился?
Подумал только дед, — а чем это вдруг пёсик вдруг заслужил право на имя — Жучка? Я же не знаю, размышлял дед Сапорун, вспоминая сказку с названием, одноименно его мордатой «репе», только мягче.

Первая любовь чуть похожа на Афродиту:
помнишь светлый образ, а где руки потерялись тебе неважно.

Помнишь, мы сидели в уютном кафе под сводами старейшего парижского вокзала Сен Лазар.
В утренний час, пока солнце еще не разогрело купол здания и не пробралось во все закоулки его внутренностей, ты ёжилась от зябкого дыхания Парижа.
Твои глаза курились тёмным изумрудным светом.
Вокруг висели таблички, запрещающие целоваться на вокзале, а мы целовались, создавая свой мир из проплывающих мимо нас людей, недоумевающих от той магнитной тяги, что притягивала их понимающие взгляды.
Единственно, было жаль того, что мы с тобой расставались.
Навсегда.
И то слово, какое сейчас звучит обращением к тебе: «Помнишь», я адресую не тебе, а себе.
И я говорю себе: «Помнишь» и это слово летит в дремучую бездну, на самое дно моего сознания, пока твой образ не всколыхнет его вновь, и ты заново пройдешь со мной под руку под альков простой деревянной скамьи в центре огромного зала старейшего парижского вокзала Сен Лазар, чтобы проститься навсегда в горячем поцелуе.

Колесо Фортуны
Шёл я деревенской дорогой, и пыль набивалась в ботинки,
За мной кралась ночь, но такая, что выколоть можно глаза,
Но вдруг задрожала земля, и почтенно поникли травинки,
Из чрева клубящейся пыли, как ниоткуда, летел тарантас.
Поводьями щёлкал сатрап в одеждах пурпурных и белых.
Власть Короля! Но я ошибался, и был там свидетель — Луна,
Повозкой рулила Фортуна, как королева и властная дева,
Хозяйка всех судеб людских, и проклятье на все времена.
Боже, помилуй! Яркой грозой на землю вдруг небо упало,
И крепкую с виду повозку на части в тот миг разнесло.
Фортуна исчезла как пепел, как будто её не бывало,
Но мне от неё прикатилось счастливое Колесо.

Кто слышал о кризисе любви или о застойных явлениях в этой заколдованной области? Нет, конечно. Это самая твёрдая мировая валюта.