О жизнь, лишь теперь сознаю я отчётливо,
Как тратилась ты на меня нерасчётливо,
Как много даров мне бесценных дала,
Когда я чего-то другого ждала,
Когда ни хранить, ни ценить не умела
Того, что по воле твоей я имела.

Теперь мы в итоге с тобой на мели,
И вряд ли нам что-нибудь светит вдали.
Зато я и малым могу обходиться,
Мне даже ненастная осень годится,
Я даже в промозглый ненастный денек
Могу отыскать золотой огонек.

Лариса Миллер

О том, что было, не жалей,
Утешься белизной полей
И белизной грядущих дней.
А впрочем, самому видней,
О чем жалеть и не жалеть,
Что позабыть и чем болеть.
И думы эти не затем,
Чтоб истерзать себя совсем,
А чтоб всему, что рвется прочь
Из наших рук и день и ночь
В простор печально-голубой,
Сказать: «Ступай. И Бог с тобой!».

Все чисто, тихо, гармонично.
Я убедилась в этом лично.
Тихи снега и облака.
Не поднимается рука
Писать об этом мире плохо.
Какая б ни была эпоха,
Но плакаться в такие дни
И ночи — Боже сохрани.

— Всё должно быть крахмальным и свежим.
Ради праздника, тортик нарежем.
— А какой нынче праздник?
— Среда.
А верней, летних дней череда.
Рады всем. Никого не манежим.
День любой нужен нам позарез
И достоин счастливых небес.
Каждый неповторим, ненагляден.
Впрочем, мы даже с чёрным поладим.
Светлых дней всё равно перевес.
Что? Я слишком мажорно звучу?
Это я просто душу лечу.
Я рецепт для неё сочиняю —
… показать весь текст …

Я лишь за жизнь готова жизнь отдать:
За горечь всю её и благодать,
За то, чем так бедна и так богата,
Что налицо и чем она чревата.
И, если счёт вести моим годам,
То скоро жизнь за всё это отдам.

Да и люди живут здесь на птичьих правах,
И сильны не на деле, а лишь на словах,
И ничем и никем они здесь не владеют,
Разве что от весеннего солнца балдеют.
А как кончат от вешнего солнца балдеть,
Так тоскуют, не зная, куда себя деть.

Раз я живу, то, значит, жду
Кустов сиреневых в саду,
А позже — века золотого,
А позже — снежного покрова,
А позже — тающих пластов
И вновь сиреневых кустов…

А потом, после всех этих лет, Ты куда меня денешь?
Где поселишь меня и во что меня, Боже, оденешь?
Разве может так быть, чтобы стала я вдруг беспризорной
После дивной зимы со счастливой снежинкой узорной,
После свежей листвы, дружно брызнувшей в мае из почек,
После стольких Тобой в тишине продиктованных строчек…

Но что-то есть неумолимое
В существовании земном,
Хоть снова высь неутолимая
Маячит за моим окном,
В моё окно лучами целится
И нечто дивное сулит,
Мечтой заветной щедро делится
И по-младенчески гулит.
Куда ни глянь, для счастья поводы.
И всё же мигов череда
Горчит, как будто длятся проводы
Невесть зачем, невесть куда

Нет, день не должен пустовать,
И надо утречком вставать
И заполнять его пространство,
И улучшать его убранство,
И не давать ему грустить,
И даже чуточку польстить,
Внушив ему, что, тих иль вьюжен,
Он дорог нам и очень нужен…

Если день сероват, то раскрась его сам
И лазоревый цвет подари небесам,
А траве и листве подари серебро
Предрассветной росы. А ещё где серо?
На душе? Но денёк золотой, голубой
Непременно поделится счастьем с тобой.

Коль на рассвете за окном
Снежинки снова суетятся,
Летать и падать не боятся,
То, значит, мир — не к верху дном,
То, значит, можно продолжать
Всё в том же духе, в том же роде,
То, значит, жизнь покуда в моде,
И можно что-нибудь стяжать.
Не славу, нет, не лавры, нет,
А то, чему слова едва ли Найду, но что, как высь, как дали,
Манит рождённого на свет.

А утро…- как малыш грудной… Претензий к миру — ни одной… И ноль утрат… И ноль обид… А только чуточку знобит… На холодке и на ветру… И я… Такая по утру.

Летаем, Господи, летим.
Мелькают пёстрые картинки:
Ребячьи быстрые ботинки,
Костёр, тропинка, солнце, дым
И дом, и сад, и маков цвет,
И тени, и лучи, и тени,
И чьи-то смуглые колени…
И нет конца, и смерти нет.
В краю лазури и росы,
В котором ни конца, ни тленья,
Порхают дети. И в варенье
Ребячьи щёки и носы…

Ты ещё жив? Чудеса, чудеса.
Значит тебя берегут небеса.
Значит ты нужен кому-то и где-то.
Вот тебе, милый, ещё одно лето
В нитях то солнечных, то дождевых.
Вот тебе место средь тварей живых —
Крупных и мелких, поющих, жужжащих,
Льнущих к руке и под ветром дрожащих.

Давайте жить сейчас и здесь.
Ведь если мир обшарить весь,
На дне пошарить, на звезде,
Нас не окажется нигде.
Мы есть лишь здесь и лишь сейчас.
И раз времён, достойных нас,
Нам не умеют предложить,
Сейчас и здесь давайте жить.

Я помню приёмник с зелёным зрачком.
Была я тогда на земле новичком.
Приёмник был старый, громоздкий, любимый,
И кто-то в нём жил не вполне уловимый,
Который то песни задорные пел,
То грозно басил, то нещадно хрипел.
Но даже трещащий, хрипящий над ухом
Приёмник казался мне ласковым духом,
Чей вечером поздним горящий зрачок
Меня не давал ухватить за бочок.
А нынче всё за сердце больно хватает,
И доброго духа мне так не хватает.

Всё главное — оно меж строк,
Меж строк, меж слов, на поле белом,
Оно гуляет между делом,
Как меж стволами ветерок
Гуляет, теребя листву,
Тревожа каждое растенье.
И только это шелестенье
Есть разговор по-существу.

Осенний дождик льёт и льёт —
Уже и вёдра через край,
Не удержать — всё утечет.
И не держи — свободу дай.
Пусть утекают воды все,
И ускользают все года —
Приснится в сушь трава в росе
И эта быстрая вода.
В промозглую пустую ночь
Приснится рук твоих тепло.
И этот миг уходит прочь,
И это лето истекло.
Ушла, позолотив листы,
И эта летняя пора,
… показать весь текст …

«Зелёное, синее — всё через край.
Не рай на земле. Просто ласковый май.
Молчу о печалях. О них неудобно
Рассказывать ближним и дальним подробно.
Сегодня улыбка у всех на устах,
И птицы щебечут в цветущих кустах,
И мы с тобой нынче — куда нам деваться? — 
Должны соответствовать — петь, заливаться».