Потом была суета взрослости. Счета, дедлайны, чужие люди, которых он называл друзьями. Он приходил к родителям только «на раздачу»: забрать деньги, зимнюю резину или одежду. Мама всё пыталась засунуть ему в рюкзак домашнее печенье, а он отмахивался:"Оно крошится». Отец молчал, лишь поглядывая изподлобья.
Перелом случился в тридцать. Не от болезней — от отупения. Он поймал себя на том, что разговаривает с умной колонкой дольше и теплее, чем с отцом по телефону. В тот вечер он приехал без звонка. Они сидели на кухне под жёлтым абажуром: мама перебирала старые фотографии, отец чинил какую-то технику…
На их лицах засиял свет! Мама засуетилась по кухне, отец начал что-то спрашивать… — Возьми, — мама подвинула к нему тарелку с варениками и вкусной сметаной. Домашние.
Он не сказал:"Я не голоден» или «Отстань!». Взял. Съел. И вдруг понял, чего хочет. Он хотел не просто поесть. Он хотел опоздать в школу… Хотел, чтобы отец снова поругал его за двойку или драку и не пустил на рыбалку. Хотел, чтобы мама поправила его шарф на выходе, сказав:"Простудишься».
Он тихо спросил: — Можно, я… посижу у вас? Посмотрю на вас…
Они переглянулись. Мама расплакалась, а отец неловко, с хрустом в суставах, сгрёб его за плечи. Он уткнулся в его свитер, который пах уже не гаражом, а аптекой. И он удерживал это «сейчас» зубами, потому что знал: вернуться в детство нельзя. Но можно выпросить у судьбы ещё одну минуту перед самым финалом — минуту, когда ты снова маленький, слабый и наконец-то не стыдишься их защиты.
Они не молчали. Долго и много говорили обо всем и обо всех и пили чай. Он еще попросил вареников добавки. И, уезжая, впервые за долгие годы задержался у порога — не для высказывания обиды, а для того, чтобы побыть рядом с ними ещё три лишних секунды…