И здесь нет никакого парадокса, исключительная закономерность.
Превышающая разумные пределы забота и похожий на оккупацию контроль переводят всех в режим штатной невротической тревоги, в которой люди начинают жить ожиданием больших и малых катастроф, бояться любой спонтанности, подозрительно воспринимать самые искренние слова и поступки других.
Им трудно становится доверять самим себе, людям, жизни. И как ни странно, наиболее трудно им подойти со своими переживаниями именно к тем, кто назначил их смыслом своей жизни.
Впрочем, ничего странного, потому что они наперёд умеют предугадать реакцию, которая пойдёт через многократное увеличение беспокойства и тревоги.
И ещё они горько убеждаются однажды, что слишком уж тяжела эта роль — роль смысла чужой жизни, в которой иных смыслов не отыскалось…
Нет, тревожные люди не виноваты в том, что они тревожны, но не все они тревожны по своей природной данности, и не все пребывают в рабстве у своей тревоги.
Многие просто живут в заблуждении, будто никогда нельзя расслабляться, будто ко всему есть пошаговые инструкции, будто на них возложена личная миссия ежедневно спасать мир и будто они точно знают, как будет лучше для всех.
Это выбор, в котором они чувствуют себя нужными и важными, но не замечают порой при этом, как превращаются во всегда правых домашних диктаторов, от которых хочется держаться подальше.
А потом следует хроническая обида, обвинения в неблагодарности и продолжающиеся попытки достучаться до каждого. И здесь новое заблуждение, будто достучаться, значит, заставить согласиться с собой, а не выстроить тот диалог, в котором каждый слышит другого и допускает мысль, что может быть неправ.
И жизнь тускнеет, воспринимается через пыльные фильтры разочарований, не показывает тех человеческих возможностей, в которых даже мелочи могут становиться причиной счастья, а непредсказуемость и непрописанный сценарий — причиной научиться прекрасно балансировать в прямом эфире каждого дня.
Но и это тоже выбор.