Созерцание бабочки — есть перспектива полёта. Устремление сердца к полёту и есть волшебство. У мечтателя не было дома — он спал в переплётах, обожал канделябры и бабочку. Больше всего. Если в путь — налегке, если чай — то, пожалуй, масала, если друг — то неважно: сатир, лепрекон или пак. Если эльф появлялся, то сразу печаль исчезала — невозможно грустить, если рядом зелёный колпак. Наплевав на условности, щука ловила Емелю, и Емеля смеялся: пожалуйста, щука, не тронь. Даже тролли в Ирландии кружки бурлящего эля поднимали за эльфа, считая билетную бронь чем-то вроде дурацкой условности, мелкой досады. Лучше зайцами. Зайцы решали стоять на ушах. А в Атлантике — боже, какие там дули пассаты — осьминог начинал фантазировать: он падишах, и везде у него падишахство, и рыбки кортежем. Исчезали империи, в опере пела волна. Просто эльф появился, какая тут логика к лешим. Ходят слухи, что логика лешим не очень нужна. Пень, решающий алгебру, выглядит крайне нелепо.
Можно в дебри залезть, можно лезть на заветный Парнас. Только каждый ребёнок по-прежнему смотрит на небо, только каждое небо по-прежнему смотрит на нас, небо смотрит с лохматых страниц и с экрана девайса. Проживание времени — щедрая дань миражу. Будь что будет, ты, главное, делай, мечтай, продолжайся. А иначе расстроится эльф. Ну и бабочка Джу.