Меня трясло. Я смеялась взахлёб,
глупо, истерично, сама не своя.
Слёзы текли, заливали лицо,
я пряталась в одеяло, скуля.

А он обнимал. Неумело, как мог,
сквозь судороги, сквозь этот позор.
Он мне повторял: «Ты дыши, я с тобой»,
а тело валилось на живот, как в штор.

Он меня слушал, пытался поймать,
тики, рывки, чесание щёк.
Он мне велел: «Ложись на спину, дышать»,
а я извивалась, как раненый зверь.

Он не обижал. Он держал, как умел,
он бредил от страха, что я утеку.
Он против меня и за мной потел,
он воевал за мою тишину.

Я дёргала шеей, я прятала нос,
мне надо сжаться в клубок и уснуть.
А он всё твердил: «Ты жива. Не вопрос.
Ты просто дыши. Я не дам утонуть».

Мы оба не ангелы. Он ошибался,
он клал на спину, когда надо — вниз.
Но он не сбежал. Он со мной остался.
И это было сильней, чем каприз.

Мы выжили ночь. Мы слепились в одно.
И пусть неуклюже, и пусть вразнобой,
он принял мой смех, моё мычанье,
моё одеяло, мой стыд и молчанье.

А утром был снег. И апрель, как зима.
И голос пропал. Но проснулись мы оба.
Он рядом. И я. И исчезла тюрьма,
где каждый боялся коснуться другого.

Есть плоть — будет грех,
Есть сны — будут грёзы,
Есть шутки — будет смех,
Есть глаза — будут слёзы!