Солнце с трудом пробивалось сквозь плотные, тяжелые шторы моей гостиной. Я стояла посреди комнаты с влажной тряпкой в руках и смотрела на нее — на нашу старую, массивную югославскую «стенку». Тридцать лет назад она была предметом моей невероятной гордости, символом достатка и устроенности. А сегодня… Сегодня она казалась мне огромным деревянным склепом, хранившим то, что давно перестало дышать.
Я открыла стеклянную дверцу. В нос ударил знакомый, чуть сладковатый запах старой полировки и сухого времени. На полках, плотно прижавшись друг к другу, стояли они. Сервизы. Хрустальные салатницы, похожие на ледяные короны. Тонкостенные бокалы с золотой каемочкой, в которых никогда не плескалось вино. Фарфоровые чашечки с пастушками, переложенные пожелтевшими бумажными салфетками. Кофейный набор из Риги, подаренный на юбилей. Стопки махровых, жестких от времени полотенец на нижних полках, перевязанные ленточками. Отрезы ситца и крепдешина, из которых так и не были сшиты летние платья.
Тревога, липкая и холодная, внезапно подкатила к горлу. Мне семьдесят два года. У меня побаливают колени на погоду, я забываю иногда, куда положила очки, и моя взрослая дочь Леночка живет за две тысячи километров отсюда, звоня по выходным на бегу. Что будет со всем этим богатством, когда меня не станет? Я живо представила, как Лена, приехав в эту пустую квартиру, уставшая, с красными от недосыпа глазами, будет безжалостно сгружать эту посуду в черные мусорные пакеты. Ей не нужны эти пастушки. Ей не нужен этот хрусталь, который нельзя мыть в посудомоечной машине. Для нее это пыль. Хлам.
А для меня? Чем это было для меня?
Пальцы сами потянулись к пузатому заварочному чайнику из знаменитого сервиза «Мадонна». Тот самый, перламутровый, с переливами. Я бережно сняла крышечку. На дне лежала скомканная бумажка с ценой, давно выцветшая. Господи, как же мы его доставали! Память тут же услужливо отмотала пленку назад, и сердце сжалось от внезапной, пронзительной любви. Мне тридцать пять. Мой муж Коля, мой любимый, мой родной Коленька, живой, смеющийся, с густой копной русых волос, врывается в прихожую. Лицо красное от мороза, глаза горят. Он прячет что-то за спиной, а потом торжественно ставит на табуретку огромную коробку, перевязанную грубым шпагатом. — Анечка! Смотри, что урвал! В универмаге выбросили, я два часа в очереди стоял, чуть куртку не порвали! Это нам с тобой. На серебряную свадьбу поставим. Будем как короли чай пить!
Он обхватил меня тогда своими большими, сильными руками, оторвал от пола и закружил. Я смеялась, ругала его за то, что потратил почти всю премию, а сама была так счастлива, что дышать было больно. Это было наше сокровище. Наш задел на будущее счастье.
Но серебряная свадьба так и не стала праздником из сказки. В тот год на производстве прошли сокращения, было тяжело с деньгами. Пришли гости — соседи да родственники. Я достала было «Мадонну», но свекровь поджала губы: «Ань, ты с ума сошла? Народу пропасть, неловко повернутся — грохнут чашку, и не будет комплекта. Ставь наши, обычные, ленинградские, с цветочками. А эти сохрани для торжества поважнее. Вот Ленку замуж будем выдавать…»
И я убрала перламутровое чудо обратно за стекло. «Для торжества поважнее». «На черный день». «Для особых гостей».
Свадьба Лены прошла в ресторане, там была своя, модная белая посуда. На мое пятидесятилетие Коля заболел. Первый инфаркт. Мы сидели вдвоем на кухне, он пил прописанные таблетки, я пила валерьянку из граненого стакана. Было не до хрусталя. А через восемь лет Коли не стало. И свет в квартире будто выключили.
Я стояла у серванта, прижимая к груди перламутровый чайник, и по щекам моим катились горячие, горькие слезы. Печаль накрыла меня с такой силой, что пришлось опереться о край стола. Коленьки нет уже почти десять лет. А его подарок, символ нашей любви и надежды на долгое счастье, так ни разу и не поучаствовал в нашей жизни. Он ждал идеального момента. А идеальный момент — это ведь и была наша жизнь. Те вечера, когда Коля приходил с работы, когда мы обсуждали двойки Лены, когда мы лепили пельмени воскресным утром под звуки радио. Вся моя жизнь прошла рядом с красивыми вещами, но я почему-то упорно считала себя недостойной их просто так, в обычный вторник или четверг.
Я жила так, словно черновик писала. Словно настоящая, красивая жизнь начнется потом, когда-нибудь.
Тяжело вздохнув, я пошла на кухню — выпить воды. На столешнице одиноко стояла моя любимая чашка. Обычная, фаянсовая, купленная распродаже лет пятнадцать назад. На боку у нее красовался уродливый скол — я задела ею кран года три назад, но выбросить было жалко, привыкла.
Я взяла эту сколотую чашку в руки, посмотрела в свое отражение в темном окне. Седые волосы, морщинки у глаз, опущенные уголки губ. Я вдруг увидела себя со стороны. Как я пью из битой посуды, вытирая руки застиранным до серости полотенцем, откладывая новое, пушистое, в шкаф. Как сплю на старом простынном полотне, которое давно покрылось катышками, тогда как в диване лежат три нераспечатанных комплекта роскошного белья.
«Что же ты с собой делаешь, Аня? — произнесла я вслух, и голос мой дрогнул в тишине пустой квартиры. — Для кого ты себя бережешь? Для какого черного дня?»
Мои пальцы разжались. Сколотая фаянсовая чашка полетела вниз. Звонкий удар о советский линолеум — и она разлетелась на три неровных куска.
Я не испугалась. Наоборот. Внутри вдруг словно лопнула тугая, болезненная струна, которая стягивала грудь долгие годы. Я почувствовала, как вместе с этим осколком рассыпается моя вечная, выматывающая тревога. Тревога о том, что надо экономить, надо беречь, надо соответствовать каким-то невидимым правилам.
Я развернулась и быстрым шагом, почти бегом, вернулась в гостиную. Распахнула дверцы серванта так, что они жалобно скрипнули. Я достала самое красивое: две чашки из сервиза «Мадонна», блюдца, сахарницу. Я вытащила из нижнего ящика то самое новенькое льняное полотенце с вышитыми маками. Я достала золоченые ложечки, которые мы покупали в отпуске в Ленинграде.
Я отнесла всё это на кухню. Тщательно, с наслаждением вымыла каждую фарфоровую деталь под теплой водой, смывая с них тридцатилетнюю пыль и свое ожидание чуда. Фарфор приятно скрипел под пальцами.
Затем я заварила чай. Не пакетик, который привыкла наскоро бросать в кипяток, а настоящий, крупнолистовой чай с чабрецом и сушеной клюквой, который привезла мне весной соседка Шура. Я расстелила на кухонном столе новое полотенце вместо скатерти. Поставила нежную, тончайшую чашку. Бросила в нее кубик сахара. Налила янтарный, горячий напиток.
Я села за стол. Взяла чашку за изящную ручку. Фарфор просвечивал на свету, он был невесомым, теплым. Я закрыла глаза и сделала глоток. Вкус чабреца смешался с каким-то забытым, почти детским чувством абсолютного восторга. — С серебряной свадьбой нас, Коленька, — прошептала я, поднося чашку воображаемому мужу. И я поклясться могу: в этот момент я почувствовала, как он стоит за моей спиной и ласково гладит меня по плечу. Печаль осталась, но она больше не была острой и злой. Она стала светлой. Я была жива. Я пила вкусный чай. И это был самый торжественный день в моей жизни — день, когда я разрешила себе жить сегодня.
На следующее утро я проснулась очень рано, но не разбитой, как обычно, а с удивительной, кипучей энергией. Я поняла: чемодан без ручки, который я несла всю жизнь, нужно не просто бросить. Его нужно разобрать.
Сначала я набрала номер соседки, Шуры. У нее трое внуков, вечный шум и теснота, но столько любви в доме! — Шурка, заходи-ка ко мне с коробкой побольше, — сказала я в трубку тоном, не терпящим возражений.
Она прибежала через десять минут, в халате и тапочках. Я вручила ей два огромных хрустальных блюда и набор синих бокалов. — Аня, ты с ума сошла?! Это ж бешеных денег стоит! — ахнула Шура, прижимая к груди хрусталь. — Деньги уже давно потрачены, Шур. А у твоего внука Мишки скоро свадьба. Поставите на стол под фрукты. Пусть дети радуются. Если разобьют — значит, на счастье! Не смей отказываться, обидишь!
Потом я собрала все нетронутые отрезы тканей. Тяжелый креп, розовый ситец, советский сатин, который сносу не знает. Я отнесла всё это в швейный кружок при местном Доме культуры. Девочки-подростки и их преподавательница смотрели на эти рулоны расширенными глазами, гладили ткани, как диковинку. — Анна Ивановна, да из этого же можно такие костюмы для спектакля сшить! Пир на весь мир! — щебетала преподавательница.
А я смотрела, как розовая ткань струится в руках смеющихся девчонок, и чувствовала, как с моей души падает еще один огромный камень. Моя ткань не сгниет в шкафу. Она будет танцевать на сцене. Она будет жить!
К вечеру в моей стенке стало пусто и легко. Я оставила себе ровно столько, сколько нужно для того, чтобы красиво есть и пить каждый день. Три моих любимых тарелки, тот самый сервиз «Мадонна» и два пузатых бокала.
Я вытащила самое красивое постельное белье и застелила свою кровать. Выкинула все застиранные тряпочки. Оставила в прихожей новые, яркие полотенца.
Когда зазвонил телефон, я уже лежала в постели, ловя ногами прохладу свежего, хрустящего пододеяльника. Звонила Лена. — Мам, привет! Как ты? Голос у тебя какой-то другой… Случилось что-то? У тебя ничего не болит? — в ее голосе привычно зазвучали тревожные нотки. — Всё хорошо, Леночка, — я улыбнулась, глядя в потолок, по которому скользили фары проезжавших машин. — У меня сегодня был праздник. — Какой праздник? У тебя же день рождения только в марте. Гости приходили? — Нет, доченька. Никто не приходил. Просто я достала Колин сервиз. И мысленно выпила с ним чаю. А хрусталь и ткани я раздала.
На том конце провода повисла долгая-долгая тишина. Я даже испугалась, что связь оборвалась. — Мам… — голос Лены вдруг стал очень тихим, дрогнул и наполнился слезами. — Мам, какая же ты молодец. Я так часто хотела тебе сказать, чтобы ты не берегла всё это, чтобы пользовалась, радовалась. Я так боялась, что ты обидишься на меня… Мамочка, я приеду на ноябрьские. Билеты уже смотрю. Мы с тобой из этого сервиза будем вино пить, ладно? — Ладно, — счастливо всхлипнула я. — Обязательно будем.
Я положила трубку и закрыла глаза. Моя квартира дышала. Она больше не была складом забытых надежд и полированным склепом. Она снова стала моим домом. Домом женщины, которая поняла простую, но такую сложную истину: черных дней не существует, пока мы живы. А вот светлые дни — они зависят только от нас.
Не ждите особого случая, родные мои. Особый случай наступает ровно в ту секунду, когда вы открываете глаза поутру. Надевайте лучшую блузку просто для того, чтобы сходить в булочную. Наливайте суп в ту тарелку с золотой каемкой, даже если вы едите в одиночестве. Одиночество не повод лишать себя красоты, оно — повод проявить к себе высшую степень заботы.
Разрешите себе этот маленький праздник прямо сегодня. Жизнь слишком коротка, чтобы пить из сколотой чашки. Тебе можно. Тебе всё можно.
Фаина В.
Синдром отложенной жизни
© F-V Vip 2
