Жил в одной корейской деревне, у подножия седой горы, человек по имени Кан. С виду он был обычным крестьянином, но в сердце его, словно в затопленном погребе, водилась только черная вода да скользкие камни. С детства он любил не смех детей и не золото рисовых полей, а тихую радость злого умысла. Ему нравилось строить козни.
Мог он шепнуть соседу, что жена его слишком поздно возвращается с реки, и посеять в доме бурю. Мог подбросить дохлую мышь в кувшин с водой на постоялом дворе, чтобы путники плевались и ругали хозяев. Но самое большое наслаждение Кан получал, когда его козни удавались: когда люди ссорились, плакали или теряли последнее.
 — Хорошо, когда плохо, — бормотал он себе под нос, потирая сухие ладони.
Но была в деревне девушка, которую все звали Соль. Имя это значит «Сосна» — потому что даже в самую лютую зиму, когда все вокруг сковано льдом и мраком, сосна остается зеленой и живой, даря надежду путнику. Где бы Соль ни появлялась, воздух словно становился чище. Если она входила в дом, где только что бушевала ссора, голоса стихали, а люди вспоминали о любви. Соль была не просто добрая — она была светлая. Ее глаза отражали небо, а улыбка могла растопить злость в самом черством сердце.
Кан невзлюбил её лютой ненавистью. Соль была его личным врагом, живым укором. Каждое его злое дело, каждая мелкая пакость разбивалась о её свет, как волна о скалу.
Однажды он подстроил так, чтобы на деревенском празднике две подруги поссорились из-за лучшего куска шелка. Они уже стояли красные, готовые вцепиться друг другу в волосы, но тут мимо проходила Соль. Она просто взглянула на них, улыбнулась и сказала:
 — Какой красивый узор на этом шелке. Он так похож на цветы азалии, что цвели у ваших домов прошлой весной.

Девушки замерли. Они посмотрели на шелк, потом друг на друга, вспомнили, как вместе любовались азалиями, и рассмеялись. Ссора растаяла, как утренний туман.
Кан заскрежетал зубами так, что чуть не стер их в пыль.
 — Ничего, — прошипел он. — Есть у меня кознь похитрее.

В следующий раз он пошел к старому гончару, чья посуда славилась на всю округу. Кан дождался ночи, пробрался в мастерскую и подбросил в глину острый осколок стекла. Он хотел, чтобы гончар поранил руки, чтобы сосуды лопались в печи, чтобы мастер проклял тот день, когда взял в руки ком глины.
Наутро гончар пришел в мастерскую. С ним была Соль, которая часто заходила к старику, чтобы принести свежего рисового вина или просто посидеть в тишине.
Мастер замесил глину. И вдруг его морщинистые руки нащупали что-то острое, инородное. Он нахмурился, достал осколок и покачал головой.
 — Кто-то хотел зла, — тихо сказал он. — Но зло, оно глупое. Оно думает, что может разбить душу.
Соль подошла, взяла осколок в руки. Он блеснул на её ладони, поймал солнечный луч из маленького окошка и вдруг заиграл всеми цветами радуги.
 — Смотри, дедушка, — улыбнулась она. — Даже в злом умысле можно найти красоту, если посмотреть на него сквозь свет.
Кан, прятавшийся за плетнем и подглядывавший в щель, чуть не задохнулся от ярости. Мало того, что кознь провалилась, так ещё и этот проклятый свет Соль превратил его зло в шутку, в забавную безделицу.
Он решил действовать напрямую. Он знал, что Соль каждый вечер ходит к роднику за водой. Кан вырыл на тропинке глубокую яму, прикрыл её хворостом и тонкой циновкой, а сверху насыпал земли. Он представил, как она упадет, как разобьет кувшин, как испачкает своё светлое платье в грязи. И пусть мир хоть на миг станет таким же темным, как его душа!
Вечером он спрятался за камнями и стал ждать. Соль шла по тропинке с кувшином. Она ступала легко и плавно, и казалось, что даже воздух вокруг неё светится в сумерках.
И вдруг, за несколько шагов до ямы, Соль остановилась. Она увидела маленький, почти увядший полевой цветок, растущий прямо на краю тропинки. Наклонившись, она бережно его срезала, обошла опасное место широкой дугой и пошла дальше к роднику.
Кан выскочил из-за камней, трясясь от злобы. Как? Как она узнала? Он подбежал к яме, заглянул в неё, и вдруг земля под его ногами предательски дрогнула. Край ямы, который он сам же и обрезал, не выдержал веса его злого тела. Кан с криком полетел вниз, в свою же собственную ловушку.
Он упал на дно, больно ударившись спиной. Сверху послышались легкие шаги. Вернулась Соль. Она поставила полный кувшин на траву и заглянула в яму.
 — Ах, сосед Кан, — сказала она без тени злорадства.
 — Вытащи меня! — закричал Кан, задрав голову. Её лицо, озаренное последними лучами заката, показалось ему невыносимо ярким.
 — Конечно, — кивнула она и протянула ему руку. — Держитесь.
Кан вцепился в её руку, думая: «Сейчас я выберусь и все равно придумаю, как тебя уничтожить!» Но как только он коснулся её ладони, что-то странное произошло. От её тепла, от её света, хлынувшего в самую глубину его черной души, все его козни, все злые мысли, которые он копил годами, вдруг показались ему не просто глупыми, а бесконечно жалкими и уродливыми. Он словно увидел их со стороны — тощих, склизких, слепых червей, копошащихся в темноте.
Соль вытащила его наверх. Кан стоял, дрожащий, перепачканный землей, и смотрел на неё.
 — Зачем? — прошептал он. — Я хотел сделать тебе больно. Я хотел… чтобы ты упала в грязь.
 — Я знаю, — просто ответила Соль, отряхивая его одежду. Её прикосновения обжигали его холодную кожу. — Но если я не помогу тебе выбраться, кем же буду являться я?
И тут Кан, впервые в жизни, заплакал. Не от боли в ушибленной спине, а оттого, что свет этой девушки был таким огромным, что в нём утонула вся его мелкая, вонючая злоба.
Говорят, с того дня Кан перестал строить козни. Он стал молчаливым и часто сидел у дороги, глядя, как Соль ходит за водой. Он не стал добрым — зло слишком глубоко въелось в его кости, но он перестал сеять его вокруг. В его душе поселилась пустота, а пустота, как говорят в Корее, хуже для человеческой души, но лучше, чем сееть зло окружающим.
А Соль все так же ходила к роднику, и свет её был так силен, что даже тени от камней казались мягче, а вода в кувшине — слаще. Ибо нет в мире такой тьмы, которую не смог бы рассеять свет простого, искреннего сердца.